Премьера — 17 ноября 1967 года. Постановка Ю. Любимова. Художник Ю. Васильев. Композитор Ю. Буцко. Режиссеры Б. Глаголин и В. Раевский. Интермедии Н. Эрдмана. В спектакле участвовали: В. Высоцкий, Н. Губенко, В. Шаповалов, И. Бортник, И. Ульянова.
Сцены из спектакля
В. Высоцкий рассказывает о спектакле и отрывок из него
Adobe Flash Player not installed or older than 9.0.115!
О спектакле:
«Таланту этого актера нужно было разгуляться, нужна была роль-крик, но не краткий, а особой голосовой протяженности. Многое из того, что к концу 60-х годов уже было в песнях явлено, в театре просилось быть выраженным в роли сугубо национальной, поэтически высокой и определенной. Он мог бы, конечно, сыграть и самого Пугачева (сейчас это представляется таким естественным во всех отношениях, а факты говорят, что и желанным, потому что крайне болезненно было пережито неутверждение на роль Пугачева в кино), но достался в есенинском спектакле Хлопуша, по существу, эпизод, одна сцена, ставшая в силу особого дарования актера кульминационной. ... Сохранилась запись монолога Хлопуши в исполнении Есенина. Сегодняшним почитателям его лирики странно слышать, каким надсадным, резким звуком выпевает свои слова автор. Это не монолог драмы, а какая-то речитативная ария, необычная песня, но без смягчающего песенного размера и лада. Ритм диктуется не чередованием ударений, а переливами душевных движений.
Так же исполнял этот монолог Высоцкий, только переведя все на баритональные ноты и собственную интонацию. Он отдал спектаклю то, чем владел в совершенстве, и, благодаря «Пугачеву», выявил чем, собственно, владел. Другому актеру показались бы нарочитыми необычные словесные повторы — «Но всегда ведь, всегда ведь...», «Все равно ведь, все равно ведь, все равно ведь...». Высоцкий обладал особым дыханием. Другой бы, как в смоле, увяз в сгущенной образности языка («И холодное корявое вымя сквозь тьму прижимал я, как хлеб, к истощенным векам...»), но у Высоцкого было свое — не без удали — ощущение силы образа.
С Есениным у него вообще своя родственность. Ее нетрудно заметить самым поверхностным взглядом — немногие поэты имеют судьбу, так легко становящуюся легендой. Они эту легенду как бы и сами творят — еще при жизни. Другая родственность глубже и еще заслуживает изучения. В ней и «кабацкие мотивы», и та любовь-тоска по родине, которая не покидает нигде, ни за рубежом, ни дома. У каждого свой «черный человек» и своя «Русь уходящая», и нежность к слову, и надрыв, и внутренняя песенность стиха, и — временами — неизлечимая, ничем не заливаемая тоска:
«Вдруг тоска зеленая, змеиная тоска, Изловчась, мне прыгнула на шею...»
В «Пугачеве» — спектакле предельно специфической образной системы, где играло все: слово, вещь, ритм, — Высоцкий был абсолютно свободен. Он нашел основу труднейшей роли — звук, и свою звуковую палитру. От зубовного скрежета к страдальческой песенной протяженности, от дикого рыка, хрипа к призывному, трубному звуку — таковы были краски этой палитры. Этих красок наша сцена не знала.» Наталья Крымова, театральный критик
| 
| 
