VI. Альтернативные версии, мнения и точки зрения

По вопросам выяснения обстоятельств смерти С.А. Есенина объективно «продолжают жить» различные версии и взаимоисключающие точки зрения [66], которые, однако, остаются никем и ничем не опровергнутыми.

Заканчивая подготовку к печати последнего варианта настоящей работы, автору удалось ознакомиться со статьей В.Г. Титаренко в газете «Сенсация» [№ 9. — 2000].
В этой статье категорически утверждается, что убийцами С.А. Есенина являются небезызвестный террорист Яков Блюмкин и некий Николай Леонтьев — выпускник Петербургского кадетского корпуса, меньшевик, какое-то время состоявший в охране Л.Д. Троцкого, по заданию которого они якобы и совершили физическое насилие над поэтом.
Автор указанной статьи подробно излагает, как произошло убийство поэта, как Н.Л. Леонтьев (якобы обороняясь), «выхватил наган и выстрелил в Есенина», а Блюмкин «схватил подсвечник, валявшийся на полу, и ударил им Есенина в переносицу».
Почти все в обстоятельствах гибели С.А. Есенина, анализируемых в настоящем исследовании, совпало с изложенной в указанной статье версией, в том числе и о реальности следов на лице погибшего поэта, на которые обращала внимание Н.К. Сидорина, за исключением самого факта стрельбы из нагана, который еще требует доказательственного подтверждения.
Вот он, дополнительный аргумент за проведение эксгумации трупа погибшего С.А. Есенина.
Вместе с тем, об убийстве С.А. Есенина несколькими «выстрелами» и о повреждениях лица поэта, в частности правой глазницы, ударом рукоятки нагана существует вполне обоснованная версия других (весьма авторитетных) зарубежных авторов.
Остается дождаться, когда наши современники или наши потомки найдут документальные подтверждения указанным обстоятельствам.
Заказ Л.Д. Троцкого — бесспорный мотив убийства С.А. Есенина, возможно, осуществленного Яковым Блюмкиным и Николаем Леонтьевым (но вполне реально, что убийство могло быть совершено другими лицами из близкого окружения поэта — «секретными сотрудниками» ОГПУ).
В 60-х годах прошлого столетия имело распространение сообщение И. Бергера о том, что сын Есенина, Юрий (Георгий), находясь с ним в одной камере Бутырской тюрьмы, заявлял, что «у его отца не было никаких причин закончить жизнь самоубийством».
Но «погиб он вследствие каких-то нападок, и говорить нужно о его убийстве» [См.: Хлысталов Э.А. Тайна гибели Есенина. — С. 126–127].
По нашему мнению, если отвечать, на, безусловно, возникший у читателя вопрос: «Каковыми же были другие мотивы этого убийства (?)», следует вначале обратиться к словам самого погибшего поэта.

В последнем разговоре с Родионовым-Тарасовым (о Троцком и Каменеве) С.А. Есенин сообщил: «А ты знаешь, когда Михаил (брат Николая II) отрекся от престола, он (Каменев) ему благодарственную телеграмму закатил за это самое из Иркутска. Ты думаешь, что (если) я беспартийный, то я ничего не вижу и не знаю. Телеграмма-то эта, где он мелким бесом семенит перед Михаилом, она, друг милый, у меня» [См.: Лукьянов А.В. Сергей Есенин. Тайна жизни. — С. 492].
Именно это заявление (с учетом проходившего в те дни в Москве XIV партийного съезда, на котором решался вопрос «кто кого») стало роковым для жизни С.А. Есенина — вот и мотив его убийства.
Это же самое утверждение содержится в работе В.С. Пашининой «Неизвестный Есенин» [См.: Пашинина В.С. Неизвестный Есенин: факты и документы. — Сыктывкар: изд-во «Пролог Плюс», 2005. — 316 с. — С. 41].
«На просьбу Родионова-Тарасова показать этот документ (Есенин) ответил, что он хранится в Ленинграде, в надежном месте».
В мемуарах друзья (Есенина) объясняли, что такой компромат действительно был и касался он Каменева и Зиновьева.
Не менее убедительным представляется и другой мотив убийства поэта, указанный в той же работе В.С. Пашининой, в связи с фактом появления «Неизвестного письма Бухарина» [См.: указанную работу. — С. 43–45, 47]:
«Не исключено, что в 1924 году, когда этот “типографский снаряд” попал в Россию, Есенин использовал в стихотворении “Русь бесприютная” рифму: “Бухарин — невымытые хари”, тем самым дав понять советскому идеологу, что его письмо стало достоянием широкой общественности».
Обладатель такого взрывоопасного документа действительно мог стать личным врагом Бухарина, и такой документ мог действительно послужить поводом и мотивом для гибели поэта.
Последним (по счету, но не по важности) мотивом убийства С.А. Есенина могло быть (остающееся пока до конца не выясненным) широко распространенное мнение, что автором “Послания евангелисту Демьяну Бедному” был С.А. Есенин?!
Принадлежность этого «Послания» перу С.А. Есенина подтверждается исследованиями В.С. Пашининой [См.: Пашинина В.С. Неизвестный Есенин. — Киев: Изд. «Деркул», 2007. — С. 37–38], в частности, ее следующими ссылками. В есенинских «Стансах» поэтом недвусмысленно заявлено о неприятии поэтического метода Демьяна Бедного:

«Я вам не кенар, я поэт. И не чета каким-то там Демьянам».

При этом и в письме Есенина из Тифлиса, адресованном Анне Берзинь, тоже содержится намек на негативное отношение к творцу антиклерикальных агиток:

«Демьяновой ухи теперь я не хлебаю».

Известно, что якобы уже подписанное Есениным «Послание» было обнаружено в следственном деле «контрреволюционного» «Воскресенья», разгромленного ОГПУ в декабре 1928 года.
Могли ли «власть имущие» в реальных условиях беспощадной борьбы равнодушно отнестись к следующим словам этого «Послания»:
«И все-таки, когда я в “Правде” прочитал Неправду о Христе блудливого Демьяна, мне стыдно стало так, как будто я попал в бле… ну, изверженную спьяна».
Даже если С.А. Есенин и не писал этих строк, то для тогдашних «властей» было достаточно лишь незначительного подозрения, тем более что в то действительно кровавое время человеческая жизнь ничего не значила.

Вот как сам же поэт однозначно объяснил свой «отъезд» из Москвы:

«Я — здесь (в Ленинграде), потому что я должен быть здесь. Судьбу мою решаю не я, а моя кровь» [См.: Сергей Есенин: полн. собр. соч. — М.: Олма-Пресс, 2004. — (Золотой том). — С. 750].
Вот, оказывается, в чем дело!?

Судьбу-то С.А. Есенина «решала его кровь» и «решал ее не он сам», а кто-то другой, по воле которого поэт «должен был быть» в Ленинграде, как заявил С.А. Есенин своему самозваному «другу» В.И. Эрлиху!
Означенное заявление поэта звучит таинственно, но суть его предельно ясна: «его кровь решала его судьбу», и сейчас (может быть) не настолько важно, по чьей конкретно воле, каким образом, главное: его личная судьба решалась и решилась кем-то!

А знаковая часть этого заявления – «Судьбу мою решаю не я», — подтверждает, что не он (С.А. Есенин) ее решил, а решил кто-то, оплатив ее его же кровью и его же жизнью.
Необходимо уточнить, что этот разговор С.А. Есенина с В.И. Эрлихом происходил вечером (буквально, перед сном) 25-го декабря 1925 года, то есть ровно за двое суток до его гибели.
А якобы «посмертное» стихотворение «До свиданья, друг мой, до свиданья» (предположительно) было написано С.А. Есениным и вручено В.И. Эрлиху только утром 27-го декабря.
Таким образом, приписываемый поэту «замысел» суицида не мог возникнуть «вдруг» (и не возник глубокой ночью 27 декабря»), поскольку до этого предполагаемого «порыва» было ровно двое суток и ничто не помешало бы ему еще раньше осуществить его «вполне осознано», если бы в действительности он желал этого.
Вспомним при этом эпизод с обнаружением самим же поэтом якобы «подготавливаемого» против него взрыва котла в душевой, имевшей место еще утром 27-го декабря.
Каждый из читателей восстановит в своей памяти картину возмущения поэта по поводу указанного инцидента, когда половину дня только и было «разговоров» об этом.
Зачем нужно было ждать ночи, когда кто-то уже «преподносил» поэту реальную возможность свести «счеты с жизнью» [См.: Сергей Есенин: полн. собр. соч. — М.: Олма-Пресс, 2004. — (Золотой том). — С. 751]?
Не является (пока) неотложной задачей восстанавливать классовую или иную принадлежность того «доброжелателя», по злой воле которого поэт оказался в Ленинграде.
Сам С.А. Есенин, отвечая В.И. Эрлиху еще 25-го декабря в той же самой их беседе — «перед сном», и разрешил этот вопрос:
«Ты понимаешь? Если бы я был белогвардейцем, мне было бы легче! То, что я здесь, это не случайно. Я здесь, потому, что я должен быть здесь. Поэтому я не ропщу».
«Но если бы я был белогвардейцем, я бы все понимал. Да там и понимать-то, в сущности говоря, нечего»!
«Подлость — вещь простая». «А вот здесь …Я ничего не понимаю, что делается в этом мире! Я лишен понимания»!

Вот, именно здесь, весьма важными воспринимаются утверждения прокурора-криминалиста Генеральной прокуратуры РФ В.Н. Соловьева:
«Да, Есенина загнали в угол. Да, в последние дни свои, на взлете творчества, он чувствовал себя загнанным зверем и боялся, что от своры ему не уйти…» [См.: Материалы, с. 355].
И именно здесь находит свое объяснение то, почему прокурор-криминалист Генпрокуратуры назвал свою статью (однако под вопросом и последующим многоточием) «Поэт себя не убивал» [См.: Материалы, с. 353].

Видимо, прокурор-криминалист знал, что он утверждает.

Конкретная расстановка прокурором именно этих и в такой последовательности знаков препинания говорит о многом, а именно, что эту статью, возможно, следует читать «между строк».
Другого объяснения смыслового содержания этих знаков препинания в русском языке не существует, поскольку в этой же статье автор утверждает: «Да, Есенина загнали в угол …и он боялся, что от своры ему не уйти».

Но автор настоящего исследования вынужден повторить слова поэта:

«Но если я был белогвардейцем, я бы все понимал» (как белогвардеец — другого белогвардейца), но поскольку поэт и его незримые (надо полагать, классовые) «доброжелатели» не были таковыми, белогвардейцами, он был «лишен понимания»!?

Но поэт знал о намерениях этого (неназваного В.И. Эрлиху) конкретного лица, по воле которого он оказался в Ленинграде.
Предвидел, что его Судьба может завершиться его же кровью, и осознавал, что произойдет это (теперь уже это можно утверждать) не по его личной, а по злой воле этого «кого-то».

Так оно и произошло!

И что бы теперь ни утверждали радетели «самоубийства» С.А. Есенина, они не смогут проигнорировать указанное заявление самого поэта.
А «софизм Гиляревского» (с момента его реализации) был создан и направлен на сокрытие этого убийства.

Сегодня же мы не можем и не вправе ограничиться сухим языком юриспруденции и относим (возможно, его же, С.А. Есенина) слова из названого выше «Послания» к самому поэту:

«Я часто размышлял, за что Его казнили,
За что Он жертвовал своею головой?
За то ль, что, враг суббот,
Он против всякой гнили
Отважно поднял голос свой?»…

Эта часть «Послания», уважаемый читатель, полно отражает смысл, содержание и весь драматизм жизни С. А. Есенина.
Как уже отмечалось, для прокуроров Генеральной прокуратуры [67] весьма простым оказалось обозвать иные (отличающиеся от официальных) точки зрения «некомпетентными», даже (?!) «дилетантскими».

Такое «отношение» (к мнению этих профессионалов) со стороны прокуратуры остается и сейчас лишь потому и постольку поскольку эти люди (всего лишь) мыслят иначе.

Вместо того чтобы возбудить уголовное дело, провести следствие законным путем, не голословно, а профессионально, ответственно, опровергнуть или признать правоту названых авторитетов, прокуратура продолжает свою противоправную, неконструктивную линию.

Было бы другой крайностью согласиться с обзорами М.В. Стаховой и И.В. Демидова [68], которые, будучи научным сотрудником ИМЛИ и судебно-медицинским экспертом Главного медицинского управления города Москвы, все-таки остаются «в деле» частными лицами со своими частными мнениями.
В одном только права М.В. Стахова: «…Расхождение во взглядах наводило на мысль о том, что исследованием материалов и документов, к которым апеллировали авторы версий, должны заниматься люди, способные дать профессиональную оценку имеющимся фактам».
Но все это в действительности возможно только с обязательным (теперь уже нашим) дополнением, чтобы это были управомоченные уголовно-процессуальным законом, ответственные лица.
И свой профессионализм они осуществляли бы только на основании и в пределах норм уголовного процесса, поскольку речь идет об уголовно квалифицируемом событии.
И здесь же возникает вопрос: «А сами-то комментаторы являлись ли профессионалами-правоведами, когда они оценивали правовые и процессуальные проблемы?».
Комментарии научного сотрудника М.В. Стаховой, возможно, и были интересны ее коллегам по институту мировой литературы РАН, но не более того!
Но в любом уголовном деле, прежде всего и преимущественно, важны первоисточники, то есть реальные доказательства, а не их отвлеченные изложения.
Выходит, что своим литературным обзором она (М.В. Стахова), не желая того, как бы непроизвольно подменила наличие доказательств (вернее, их отсутствие) своими комментариями.

Теперь вопрос к писательской редакционной комиссии:
«Почему же нельзя было воспроизвести полностью (хотя бы в стенографических отчетах) позиции Ф.А. Морохова, Э.А. Хлысталова, Н.К. Сидориной, И.В. Лысцова, С.С. Куняева и других»?
Чего же здесь можно было опасаться, но если речь шла об «экономии» бумаги, то сейчас нужно говорить об этой, действительно пагубной, «экономии», но именно за счет Истины!
Так, например, Э.А. Хлысталов вынужден был такой особой «экономией» публиковать в общедоступной печати не принятые во внимание комиссией свои «тринадцать загадок» [Пр. 2/1, с. 76–93], которые комиссия даже и не предприняла попыток обсудить.

Но подобные «загадки» остались и у Ф.А. Морохова, и у Н.К. Сидориной, С.С. Куняева, И.В. Лысцова и других авторов.

Можно понять, что такой весьма значительный объем «загадок» комиссия не способна была разрешить, но оставить их «без рассмотрения» она не имела права.
Следовательно, комиссия должна была публично заявить об этом и потребовать от прокуратуры возбуждения уголовного дела и проведения следствия.
И это стало бы объективным и честным поступком как самого председателя комиссии Ю.Л. Прокушева, так и ее членов, которых мог бы теперь понять и оправдать любой человек.

Но именно этого комиссия не сделала и тем самым подменила прокуратуру и следственные органы, оставив ей при этом роль «стороннего наблюдателя».
Эту несправедливость надлежит устранять теперешнему и последующим поколениям, которые (будем надеяться) избавятся от такой явной предвзятости.
А первым шагом в этом направлении должно быть возбуждение уголовного дела, на что вот уже восемьдесят с лишним лет «так и не решилась» прокуратура.

Вот он «магический круг», вот оно негативное действие «софизма Гиляревского» (!!), но никакая комиссия и никакие авторитеты не в состоянии утверждать свою исключительность и особую обоснованность своих мнений до тех пор, пока не будет приведен в действие Закон.

Следует воздать должное стойким борцам за честное отношение к светлому имени С.А. Есенина.

И совершенно не исключается, что по завершении объективного следствия свою правоту будут «праздновать» (или «праздновали» бы): В.И. Белов, П. Проскурин, Н.К. Сидорина, Т. Глушкова, Л. Фролов, В. Цыбин, Ф.А. Морохов, Э.А. Хлысталов, Ст. и С. Куняевы, И.В. Лысцов, Е.В. Черносвитов, в том числе безвременно почившая С.П. Есенина и многие, многие другие.
Но перечисленные имена относятся уже к последовавшему поколению «потомков» С.А. Есенина.
Полагаем, что будет бесспорно актуальным воспроизвести точки зрения его современников и его коллег по литературному творчеству, а также обратить внимание на их «наблюдения» и оценку обстоятельств гибели поэта.
Упомянутый выше Г.Ф. Устинов, одним из первых увидевший «висящим» в номере гостиницы С.А Есенина, так описал увиденное:
«Труп держался одной рукой за трубу отопления. Есенин не сделал петли, он замотал себе шею веревкой (?) так же, как заматывал ее шарфом» [70].
Однако даже (предположительно засланный) попутчик по литературному творчеству погибшего Сергея Есенина В.И. Эрлих подтвердил весьма важную (для следствия) деталь:
«Окна номера выходили на Исаакиевскую площадь» [См.: Сергей Есенин: полн. собр. соч. — М.: Олма-Пресс, 2004. — (Золотой том). — С. 749].
Заметим, что для настоящего исследователя и (надо полагать) для всех, причастных к делу, лиц, важно было знать действительное расположение окон этого номера гостиницы.
Именно из того, что прозвучало в указанном сообщении, конкретно из того, что С.А. Есенин «повис лицом к синеве ночи, смотря (на) Исаакиевскую площадь», теперь стало ясным, как был «подвешен» или «висел» труп погибшего поэта.
Но кто-либо из прокуроров обратил внимание на это заявление [69], причем сразу же после окончания дознания?!
А может кто-либо из них за десятки последующих лет все-таки «заметил» это заявление — вопросы повисают в воздухе.

В свою очередь, кто-либо из судебно-медицинских экспертов (в том числе и сам А.Г. Гиляревский) обратил ли внимание на характер наложения «удавки» и соответственно на характер странгуляционной борозды, если, как шарфом, «обернуть вокруг шеи веревку»?
Тем самым появлялась (и была) реальная возможность выяснить, каковой же в действительности являлась, а затем как (по акту Гиляревского и в заключениях экспертов комиссии Ю.Л. Прокушева) была описана странгуляционная борозда.

Можно сколь угодно ссылаться на художественную образность и якобы допущенные «неточности», в частности, авторов публичных выступлений, но заявления их и других видных литераторов ни в чем не противоречат показаниям очевидцев-свидетелей и, следовательно, приближены к Истине.

Да, преимущественно образно, «с явно поэтическими перехлестами», даже с откровенной недоброжелательностью выражались эти и другие «попутчики по перу» поэта [71], но и они все-таки «не избежали объективности».

Как справедливо отметил Гжегож Ойцевич в своей работе «Поэтическое произведение как источник информации о преступлении» [76]: «Каждый поэтический текст имеет не только эмоциональную, но и информационную составляющую».
Свой вывод он аргументировал так: «Менее всего связывало Есенина с Красным Звонарем, ленинградским поэтом Василием Князевым, которому, по всей вероятности, ОГПУ поручило сторожить (а, вернее, не допустить «постороннего взгляда») изуродованное тело поэта в морге Обуховской больницы».
Но при этом даже В.В. Князев не смог проигнорировать действительность среди строк, правок и других вариантов его стихотворения Гжегож Ойцевич выделил и особо обратил внимание на следующие его поэтические выражения:
«В маленькой мертвецкой у окна /Золотая голова на плахе; /Полоса на шее не видна /Только кровь чернеет на рубахе» (…). «Город спит. Но спят ли те, кого /Эта весть по сердцу полоснула, — /Что не стало более Его, /Что свирель ремнем перехлестнуло»…
В другом же варианте это звучало так: «В ледяной мертвецкой у окна /Золотая голова на плахе; /Полоса на шее не видна; /Кровь, и лист, приколотый к рубахе».
При всей недоброжелательности (в жизни) к С.А. Есенину, В.В. Князев также не смог «избежать объективности», прозвучавшей в следующих его выражениях: «Эта весть по сердцу полоснула», «Что свирель ремнем перехлестнуло»…

Выходит, что В.В. Князев, возможно, и неосознанно, но ясно акцентировал, «что свирель (то есть, поэтический голос С.А. Есенина) ремнем перехлестнуло»!
Вот еще когда одним из первых «очевидцев» утверждалось наличие следов ремня на шее погибшего С.А. Есенина, которые были «обнаружены» впоследствии при осмотре трупа поэта комиссией экспертов.
И это не просто частность или «поэтический прием», а доказательство того, что именно ремнем оставлена на шее поэта (одна из нескольких) странгуляционная борозда.

Строка же «Полоса на шее не видна» воспроизводится дважды: и в первом, и во втором варианте четверостишья, что также подтверждает реальность ее буквального содержания.
А констатация: «Кровь, и лист, приколотый к рубахе», — подтверждает наличие следов крови (возможно, других следов насилия) на одежде погибшего поэта с уточнением: «…лист, приколотый к рубахе», говорящим о наличии одежды на трупе С.А. Есенина и времени нахождения трупа до его вскрытия (ночь с 28-го на 29-е декабря 1925 года).
Значит, одежда на трупе С.А. Есенина все-таки была, но никто ее состояние не описал и не описал намеренно.
Эта «голая» натурализация В.В. Князева как негативный прием в поэзии, бесспорно, выполняет теперь доказательственную функцию в криминалистике.
Таким образом, В.В. Князев создал стихотворение, подтверждающее (вольно или невольно) «версию об убийстве поэта» и даже с важнейшими указаниями именно того, что поэтическую свирель С.А. Есенина именно «ремнем перехлестнуло».
Что было безусловно и абсолютно важным для проводимой, именно в это время судебно-медицинской экспертизы.
Но и это не нашло в акте эксперта А.Г. Гиляревского никакого отражения, видимо, указанное (как и любое другое) произведение так называемыми «карманными» криминалистами не рассматривалось как источник информации о преступлении.
Однако самое главное (возможно, вопреки воле самого В.В. Князева) все-таки в этом стихотворении было «отражено».
Это впоследствии и было подтверждено объективными заключениями комиссии экспертов и письменными показаниями «простых смертных» [См.: письмо Э.А. Хлысталову близких врача К.М. Дубровского. Пр. 2/1, с. 149].
Автор указанного письма со ссылкой на врача (якобы выезжавшего на осмотр трупа поэта) подробно описывает обстановку в номере гостиницы:
«Судя по рассказам К.М. Дубровского, — как им самим же утверждалось, — об этой трагедии у него был разговор (с известными деятелями культуры), что в номере С.А. Есенина были следы борьбы и явного обыска».
«На теле были следы не только предполагаемого насилия, но и ссадины, следы побоев. Кругом все разбросано, раскидано, битые бутылки, окурки. Я не знаю, что видели люди, после того, как К.М. Дубровский снял Есенина».
Вот доказательство того, что из петли снимал С.А. Есенина «тот самый врач» К.М. Дубровский, который в действительности и произвел осмотр и, возможно, вскрытие тела поэта!
Но для дознания (и возможного следствия) было важным обратить внимание также не только на это важнейшее обстоятельство, но и на то, что «комната (была) в беспорядке».
Значит, была борьба и были явные ее следы, безусловно, именно в борьбе на С.А. Есенине была повреждена одежда.
Ни дознавателя, ни следователя, ни прокурора не заинтересовало, кто же «устранил» изорванный пиджак поэта как важнейший источник доказательств и кто же и когда «убрал» веревку или иной предмет, на котором был подвешен поэт (?).
Но на фотографиях М.С. Наппельбаума [72] тело С.А. Есенина и само помещение номера гостиницы «приведены в порядок», лицо поэта «подправлено», «умыто», следов крови нет, поза окоченения трупа устранена.
А присутствие-отсутствие (на одной и той же фотографии) нависавшего над трупом шнура [73] и отсутствие на всех фотографиях пиджака говорит о многом.
Вот когда (!) началось уничтожение вещественных доказательств и изменение обстановки места происшествия.
Одновременно был введен в действие «софизм Гиляревского» в расчете на то, что все уже тщательно «причесано» и потомкам останется только молча согласиться с «изображенным» актом эксперта Гиляревского…
Весьма показательным в этом отношении является содержание документального фильма «Смерть Примадонны» из цикла «Следствие вели…», состоявшегося 29 сентября 2008 года на канале НТВ.
Авторам этой передачи удалось установить, что жена С.А. Есенина (З.Н. Райх), впоследствии убитая также при невыясненных обстоятельствах, незадолго до смерти (еще в 1939 году) якобы обращалась к И.В. Сталину с письмом, в котором описала, кто был убийцей поэта и как это убийство состоялось.
Значит, был близкий к С.А. Есенину человек, который знал все и, казалось, что прокурорам достаточно найти указанное письмо и человечество могло бы знать, кто был убийцей поэта и как это убийство осуществлялось.
Но прокуроры (конкретно тогдашний Генеральный прокурор А.Я. Вышинский) были «заняты» борьбой со всякого рода «блоками» и «уклонами», повальной шпиономанией, приведшей к массовым репрессиям невинных людей.
Одновременно Н.И. Бухарин и его зловещая «тень» Л.С. Сосновский, а также многочисленные их «соратники» были заняты весь 1926 год созданной ими же «есенинщиной», так что само убийство С.А. Есенина тогда никого просто не интересовало.
«Маленький “картофельный” журналистик Л.С. Сосновский был одним из самых яростных гонителей поэта» (С.А. Есенина) [См.: Сергей Есенин: полн. собр. соч. — М.: Олма-Пресс, 2004. — (Золотой том). — Приложения. — С. 781].
А что сейчас мешает возбудить уголовное дело, провести объективное следствие и установить действительные обстоятельства гибели поэта?!
Возможно, удастся обнаружить в архивах и указанное письмо З.Н. Райх И.В. Сталину, вот тогда-то все станет на свои места.
Но, созданный еще восемь десятков лет тому назад, «софизм Гиляревского» — неотвратимо продолжает действовать.
Расчет, видимо, состоит в том, что пока «улита» (выяснения действительных обстоятельств гибели С.А. Есенина) движется, уйдут в мир иной приверженцы объективной оценки тех событий.

Именно так, к величайшему сожалению, и происходит!
6-го сентября 2010 года, после тяжелой болезни, ушла от нас Светлана Петровна Есенина.

Автор настоящего исследования не находит слов, чтобы выразить постигшую нас и весь русский народ утрату.

Но еще живущие родственники и многочисленные почитатели таланта С.А. Есенина уверены, что на смену ей обязательно придут профессионально подготовленные и убежденные патриоты земли Русской и, безусловно, отстоят достоинство и честь ее великого поэта.
В настоящее время это — потомки С.А. Есенина, из них персонально: Сергей Владимирович Есенин, Сергей Александрович Ильин, многочисленные известные (и безвестные) почитатели таланта поэта, в том числе и автор настоящего исследования.
К ним, безусловно, относились и относятся профессионалы (каждый в своей сфере деятельности): Ф.А. Морохов, Э.А. Хлысталов, Н.К. Сидорина, И.В. Лысцов, Станислав и Сергей Куняевы, В.С. Пашинина, Е.Н. Астахова.
Это также подвижники из народа: С.А. Лучкина, В.А. Мешков, В.В. Власенко, Н.С. Гурышева, В.Ю. Паршиков, Е.И. Иванов, С.И. Трифонов, А.И. Спиридонов, З.В. Москвина и многие другие.
Так, Егор Иванович Иванов, возглавляющий общественный музей С.А. Есенина в Воронеже, и автор фильма «Дорогие, мои хорошие», получивший главный приз на международном фестивале, Владимир Юрьевич Паршиков, много сделали, чтобы настоящее исследование было осуществлено!

Вот какова объективная и честная позиция В.А. Мешкова:

«Найдется мужество у руководства России признать правду или нет, сможем ли мы добиться такого признания от современной правовой системы, — это теперь вопрос второстепенный. Потому что все, кто не верил в самоубийство С.А. Есенина, теперь имеют право на моральную победу над всеми, кто много десятилетий занимался и занимается очернительством, своей ложью стремясь окончательно добить поэта».
Сомнений в том, что С.А. Есенин не был самоубийцей, уже нет!

В подтверждение своей стойкости приверженцы объективной оценки обстоятельств гибели поэта (с помощью известного российского актера Безрукова Сергея Витальевича и истинно русского доброхота Бубнова Владимира Александровича) воздвигли в Воронеже бронзовый памятник Сергею Александровичу Есенину, на постаменте которого предстоит еще написать его слова:

«Вот и твое степное пенье сумело в бронзе прозвенеть»!