IV. Процессуальные позиции прокуратуры по факту смерти С.А. Есенина

IV.1. Оценка материалов дознания

Что же собой представляли материалы и в чем, собственно, заключалось само наспех «произведенное», примитивное и нелегитимное «дознание»?

Все оценки дознавателя, следователя, прокурора и других причастных к делу лиц ни в чем не вышли за рамки «акта», то есть все восемьдесят с лишним лет они находились и находятся в «магическом круге» «софизма Гиляревского».

Начиная с наименования дела [38], а затем в каждом официальном документе [39] вполне откровенно, настойчиво (почти физически) внушается лишь одно — противоправное «умозаключение» А.Г. Гиляревского о самоубийстве С.А. Есенина.
Даже незначительные препроводительные [40] обязательно содержат ремарку о самоубийстве С.А. Есенина, хотя выводы А.Г. Гиляревского объективно ничем не были подтверждены и оставались лишь его «умозаключениями». Но указанное обстоятельство (еще тогда), а затем (на протяжении уже десятков лет) и, тем более, сейчас никого из прокуроров не интересует.

Однако напомним, по каждому случаю насильственной смерти (а таковой и является смерть С.А. Есенина) обязательно должны быть приняты меры прокурорского реагирования.
В заключении прокурора по надзору за следствием и дознанием Генеральной прокуратуры РФ, старшего советника юстиции Н.Н. Дедова [41] упоминается всего лишь шесть документов.
А именно: «акт» участкового надзирателя 2 отделения Ленинградской городской милиции Н. Горбова от 28 декабря 1925 года; опросы «свидетелей»: Устинова Г.Ф., Устиновой Е.А., Эрлиха В.И., Назарова В.М. — все от 28 декабря; «акт» судебно-медицинского эксперта А.Г. Гиляревского от 29 декабря 1925 года, а в «деле» всего-то (даже с препроводительными) — 16 листов.

Ни одно из указанных лиц [42] в ходе их опроса не дало никаких показаний, подтверждающих факт подготовки С.А. Есенина к «самоубийству» или хотя бы намекавших на эти его намерения.
При этом один из «свидетелей» весьма категорично заявил: «Показать по данному делу ничего не могу, к чему расписуюся» [См.: Материалы, с. 385 (показания В.И. Эрлиха)].

Следует акцентировать особо: к этому моменту В.И. Эрлих якобы уже обладал стихотворением «До свиданья, друг мой, до свиданья…», но почему-то показать дознанию ничего не мог?

Все «свидетели» общались с поэтом либо «до», либо имели какое-то отношение к самому акту его смерти — «после», следовательно, никаких доказательств и никакой их совокупности о самоубийстве С.А. Есенина (ни до, ни после) никем не было добыто.
Более того, «опрошенные» В.И. Эрлих и Г.Ф. Устинов в своих воспоминаниях (1926–29 годов) публично и открыто сообщали что С.А. Есенин даже открыто утверждал, что «его хотят убить» [См.: Сергей Есенин: полн. собр. соч. — М.: Олма-Пресс, 2004. — (Золотой том)], [43].

Но этим фактам не было придано никакого значения (ни тогда, ни в настоящее время) ни дознанием, ни следователем, ни прокурором, ни писательской комиссией?!
И все же в основу выводов дознания были положены исключительно и только «умозаключения» А.Г. Гиляревского о самоубийстве С.А. Есенина и именно через «повешение».
То есть в основание всего положен намеренно созданный самим же экспертом и фактически подтвержденный нелегитимным дознанием незыблемый «софизм Гиляревского».

Вот и все (!?) оказывается, что «дознание» по факту смерти великого русского поэта можно было завершить всего лишь за два дня (не более 2–3-х часов работы), при этом всего лишь на 7-ми листах процессуально значимых документов [44] и даже при всех указанных (выше и ниже) нарушениях Закона.
Поверхностный подход и явный примитивизм дознания, возможно, был осознанным, что подтверждается нижеследующим фактом.

Выдаваемое за якобы «предсмертную записку» С.А. Есенина (?) стихотворение «До свиданья, друг мой, до свиданья» даже не упоминается в материалах дознания (45), не говоря уже о том, что обстановка, а главное, время появления стихотворения, авторство и написание его «кровью поэта» было и остается сомнительным.
Итак, в «деле» такового процессуального источника доказательств нет и не было, но многочисленные ссылки именно на это «доказательство» самоубийства поэта всюду присутствуют.

И оно подавалось и подается весьма длительное время почти всеми служителями Закона и иными «исследователями» обстоятельств смерти С.А. Есенина в качестве, безусловно, предсмертной записки, будто бы подтверждавшей самоубийство поэта.

Это якобы предсмертное стихотворение стало широко известно в России и за рубежом, но именно в указанном качестве.
При этом его «прощальное» содержание принудительно (почти физически) внедрялось и внедряется на протяжении десятков лет в сознание каждого человека.
Настораживает, что указанное стихотворение «появилось» у В.И. Эрлиха (возможно, заинтересованного лица и одновременно сомнительного «друга» погибшего поэта) при непроверенных дознанием (следствием) обстоятельствах, изложенных исключительно с его же слов.

Следует также отметить, что при этом процессуально-правовой статус и процессуальное значение этого (пока что) мнимого «доказательства» самоубийства С.А. Есенина не определены до настоящего времени.
Какова же цена и доказательственное значение показаний В.И. Эрлиха, можно судить по оценкам современников, его коллег по литературному творчеству [См.: Пашинина В.С. Неизвестный Есенин. — Сыктывкар : Пролог-Плюс, 2005. — С. 77].
А явно пририсованная (пока еще неустановленным лицом) на подлинной рукописи стихотворения «До свиданья, друг мой, до свиданья» «лисья или волчья морда» [47] вызывает тягостные раздумья, если ознакомиться со словами стихотворения В.И. Эрлиха [48].
Но ведь именно эта (возможно) подлинная рукопись поэта находилась у В.И. Эрлиха, и он почему-то не упомянул о ней и не передал ее своевременно дознанию, а «обнародовал» факт ее нахождения (у него же) спустя некоторое непродолжительное время.

То есть этот важнейший документ, не будучи признанным источником доказательств, но, якобы подтверждающий суицид поэта, «появился» лишь по завершении дознания, хотя В.И. Эрлих участвовал в дознании в качестве основного свидетеля-очевидца.

По публикации В. Костылева в газете «Вечерний Ленинград» от 28 декабря 1990 года, наиболее осведомленным по факту смерти С.А. Есенина был некий Хейсин И.С., с которым журналист был хорошо знаком. Он-то и рассказал В.И. Костылеву о своем разговоре с художником В.С. Сварогом, который состоялся еще в 1927 году, и его основное содержание воспроизводилось в указанной выше статье, но уже в 1990 году.
Но свидетельства художника (В.С. Сварога) в качестве действительного, единственного и объективного лица для прокуратуры остались «простым сотрясанием воздуха».
Никто из надзиравших за законностью дознания и следствия прокуроров ни тогда, ни через десятки лет со дня гибели С.А. Есенина, ни в настоящее время не обратил и не обращает внимания на это важнейшее сообщение.

И вот при такой-то скудости и противоречивости материалов, серьезным негативным обстоятельством стал факт массированного повреждения материалов дела [49] именно в тех частях документов, где должны были находиться подписи (имевших процессуальное отношение к делу лиц), печати, даты, обязательные реквизиты.
Нельзя согласиться, что указанные действия и обстоятельства их повреждения носили случайный характер, или совершены «по небрежности», или стали результатом ненадлежащего хранения. При тщательном их осмотре выясняется, что документы умышленно повреждены, вырванные фрагменты разорваны на мелкие части (большинство из них утрачено), — это явно и безусловно намеренные действия.

А что же произошло далее и что собой представляет постановление народного следователя о прекращении дознания по факту смерти С.А. Есенина [50]?
Типовой типографский бланк: дата — 23 января 1926 года, должность лица, его «заполнявшего» (поражает, что не указана даже фамилия следователя), который, «рассмотрев дознание» (?!) о «самоубийстве через повешение Есенина Сергея Александровича» (и это указывается как бесспорный факт), ничего не установив (обширный прочерк), без изложения какой-либо аргументации или хотя бы изложения мнения [51] заведующий столом дознания пришел к выводу, что «в деле нет состава преступления».

Но если рассматривать вопросы чистоты квалификации, то мнимому следователю необходимо было, прежде всего, установить, — наличие (либо отсутствие) самого криминального события, а затем только утверждать, «отсутствие в нем состава преступления»!

Каким же по своей фактической и юридической сути было событие смерти С.А. Есенина (по «Материалам» комиссии Ю.Л. Прокушева), не мог, вернее, не желал, сказать никто, хотя теперь этот вопрос становится совершенно очевидным.

Даже по формальным признакам указанное выше постановление следователя нельзя признать законным.
Постановление выносилось неизвестно каким лицом и неизвестно на основании каких его полномочий, без указания, что же именно явилось доказательственной основой для вывода «об отсутствии состава преступления».

Практически лицо, которое именовалось следователем, лишь формально заполнило типографский бланк постановления, не вникая в суть своих действий.
Далее были указаны ссылки на определенные статьи УПК РСФСР (1923 года), которые, однако, требовали от лиц, проводивших дознание, и следователя указывать, почему же именно «отсутствует состав преступления», чем же именно (какими доказательствами) подтверждается этот вывод.

Что же было сделано дознанием, а за ним следователем и «надзиравшим за законностью их действий» прокурором того времени, а затем вереницей всякого уровня прокуроров, чтобы ответить на неизбежный вопрос о конкретных обстоятельствах смерти С.А. Есенина?
Вопрос повисает в воздухе, как утверждал А.Г. Гиляревский своим «софизмом»: «через повешение», так и осталось, более того, естественное право потомков С.А. Есенина выяснить действительные обстоятельства гибели поэта просто игнорируется.
Такое положение остается до настоящего времени, при этом никто, повторяем, никто, не попытался оценить эти события иначе. Абсолютно никто из указанных выше лиц (даже ни на «воробьиный скок») не приблизился, не попытался вникнуть либо хотя бы как-то обратить внимание на эту проблему, тем более, высказать какое-то «свое» сомнение.

Повторим (еще раз), что это все происходит в условиях правового государства (!?), но что же могут ответить конкретно эти указанные выше лица на весь комплекс вопросов, возникших в ходе настоящего исследования и изложенных в этой работе?
Полагаем, что надлежащим ответом должна последовать отмена постановления народного следователя от 23 января 1926 года о прекращении дознания по факту смерти С.А. Есенина с одновременным возбуждением уголовного дела по этому факту с проведением всестороннего и объективного следствия.