I.4. Наличие и состояние других источников доказательств

Названные выше Постановление «О правах и обязанностях» и Положение «О судебно-медицинских экспертах» (ст. 11, 14) предусматривали обязанность судебно-медицинских экспертов давать заключения не только по исследованию трупов.
Одновременно необходимо было проводить исследование вещественных доказательств, обнаруженных при осмотре места происшествия при таких либо подобных обстоятельствах.

Решающим фактором для определения и разграничения убийства-самоубийства С.А. Есенина было бы наличие самого значительного вещественного доказательства — веревки (или чего-то иного), на которой «висело» тело поэта.

Ведь при наличии петли и узла на ней возможно было (что подтверждается достижениями криминалистики) установить личностные свойства человека, сделавшего ее, его бытовые или профессиональные навыки в завязывании узла, определить даже его физическую силу, рост и другие существенные признаки.
Материал петли, его фактическая структура могли сохранять части волос, микрочастицы кожного эпителия, других включений, на основе которых могли бы быть проведены биологическая (генетическая) и другие экспертизы.
А по локализации указанных микрочастиц можно было судить о форме петли, ее полной или частичной «замкнутости», провести ее видовую идентификацию, бесконтактное сопоставление со странгуляционной бороздой.
Вместе с тем, современная криминалистика предоставляет широкий круг и других возможностей.

Подчеркнем, в «деле» по факту гибели С.А. Есенина констатируется полное отсутствие каких-либо вещественных доказательств, хотя реально они, безусловно, были.
Но все они как важнейшие носители и материальные источники следов преступления таинственным образом исчезли с места происшествия, и их фактически никто и не искал на протяжении вот уже восьми десятков лет.

И вдруг, 13 октября 2009 года, через телевизионный канал НТВ было сообщено, что объявлен аукцион по продаже личных вещей (как утверждали организаторы аукциона), принадлежавших С.А. Есенину, в числе которых значилась и веревка, на которой якобы был «подвешен» или «висел» труп погибшего поэта.

Сразу же возникла дилемма.

Если указанные обстоятельства смогут подтвердиться (?!), то неизбежно найдет подтверждение двусмысленность и безответственность утверждений прокуратуры о невозможности установить доказательства убийства А.С. Есенина, и подтвердится, тем самым, наличие действительно новых обстоятельств по «делу».

Но самым циничным станет то, что доказательствами гибели поэта, оказывается, можно торговать, «наваривать» состояние на его имени и памяти о нем в виде серебреников Иуды, а ведь этот «аукцион» происходил непосредственно и буквально перед «всевидящим» оком Генеральной прокуратуры.

Представлялось, что если Генеральная прокуратура РФ немедленно не вмешается в этот аукцион, не изымет (в соответствии с требованиями уголовно-процессуального закона) эти источники доказательств, то она (вольно или невольно) обнаружит свое истинное отношение к расследованию обстоятельств гибели С.А. Есенина.
Какова действительная позиция прокуратуры, автору настоящего исследования неизвестно, поскольку в отношении этого сообщения хранится полное и таинственное молчание, что не исключает возможности организованной «фальсификации».

Либо это «жареная утка» средств массовой информации?

Тогда о каком обнаружении «вновь открывшихся обстоятельств», действительно содержащихся в обращении потомков С.А. Есенина, отправленного на имя Генерального прокурора РФ, а также содержащихся в настоящем исследовании, можно вести речь, когда даже публично выявляющиеся источники доказательств по «делу» о гибели поэта никак и ни в чем не интересуют прокуратуру?

Кто приобрел (?) и приобрел ли (?) на указанном аукционе, и за какие «серебреники» (?), и где сейчас искать этот важнейший источник доказательств (?) по этому «делу», — теперь, возможно, никто и никогда и не ответит!?

Будет величайшей удачей, если указанные источники доказательств окажутся в честных и чистых руках (!!), но если это будет не так… (?), то, видимо, и далее будет продолжен постыдный фарс (сделок обогащения) явных недоброжелателей С.А. Есенина на предметах торга, связанных с его памятью, являющихся при этом важнейшими доказательствами его трагической гибели.

Такое же отношение к вещественным доказательствам, по своей сути противоправное, проявилось и ранее, еще на момент обнаружения трупа С.А. Есенина в отношении осмотра и сохранения одежды и его личных вещей.
Судебно-медицинский эксперт А.Г. Гиляревский (если бы он был на месте происшествия) обязан был еще на месте совместно с дознавателем произвести их осмотр, упаковать, опечатать, обеспечить их сохранность.
Тем более что еще при осмотре места происшествия в отношении этих и других предметов некоторые присутствовавшие откровенно высказывали намерения об их присвоении, а некоторые из них таинственно исчезли с места происшествия.
Без сомнений, указанные предметы и вещи несли на себе следы произошедшего, но, как вытекает из вышесказанного, сразу же после обнаружения трупа С.А. Есенина, «с молчаливого согласия» милицейских властей» была допущена их утрата.
Так, небезызвестный В.В. Князев оставил в деле такую расписку:
«Взято мной (одежда и личные вещи С.А. Есенина), нижеподписавшимся, с трупа Сережи в мертвецкой Обуховской больницы, в ночь с 28 на 29 декабря 1925 года», что и удостоверялось его личной подписью [См.: Материалы, с. 388 — оборот].

Полагаем, исчезновение указанных предметов говорит не только и не столько о вопиющей халатности дознавателя, эксперта и других причастных лиц, но более всего о преднамеренности устранения этих вещественных доказательств.
С учетом того, что гостиница «Англетер» по необъяснимым причинам и несмотря на протесты граждан [12] снесена в наши дни, и с учетом излагаемого ниже факта уничтожения материалов «дела», утраты абсолютно всех вещественных доказательств, можно утверждать, что все восемь десятилетий «заинтересованные лица» устраняли следы убийства С.А. Есенина.

Даже еще сохранившиеся немногочисленные источники доказательств: посмертные маски С.А. Есенина, фотографии М.С. Наппельбаума, рисунки В.С. Сварога — подвергаются откровенной правовой дискредитации, то есть голословному отрицанию их доказательственного значения.

И наоборот, выставляются мнимые, непроверенные и откровенно ложные обстоятельства (пример тому — телепередачи)!?

Рассмотрим эти проблемы с позиций действующего уголовно-процессуального закона.
Как указывается уголовно-процессуальным законом [ст. 74 УПК РФ], доказательствами по уголовному делу являются любые сведения, на основе которых устанавливается наличие или отсутствие обстоятельств, подлежащих доказыванию при производстве уголовного дела.
Такие сведения могут содержаться и могут быть зафиксированы как в письменном, так и в ином виде [ст. 84 УПК РФ], к ним могут относиться материалы фото- и киносъемки, аудио- и видеозаписи и информация на иных носителях.
Документы и иные предметы, обладающие признаками, предусмотренными п. 3, ч. 1, ст. 81 УПК РФ (без каких-либо исключений), признаются вещественными доказательствами, которые могут служить средствами установления действительных обстоятельств по любому из уголовных дел.

Указанные уголовно-процессуальные дефиниции приводятся для того, чтобы показать, как в частности «эксперты» по настоящему «делу» относились и относятся к тем немногим источникам доказательств, которые еще сохранились и которые напрямую относятся к факту гибели С.А. Есенина.

Еще на заседании комиссии Ю.Л. Прокушева 24 декабря 1991 года возник вопрос Н.К. Сидориной к эксперту А.В. Маслову: «Почему не сделан анализ негативов посмертных фотографий Есенина?».
«На всех посмертных фотографиях видна черная круглая пробоина над правой бровью» (С.А. Есенина), — утверждала Н.К. Сидорина.
«Это похоже на пробоину от удара или от пули, — заявили ей специалисты, — но мы не можем сделать никакого официального заключения, потому что нет негативов, а любая фотография в принципе может быть ретуширована».
Итак, другие профессионалы (без анализа негативов посмертных фотографий) указанного заключения сделать не могли, а эксперт А.В. Маслов — смог (!?), заметив при этом, что «в акте этого не отмечено, на маске этого тоже нет» [13].
Лишь затем эксперт А.В. Маслов вынужден был признать:
«Негатив — это другое дело. Из негатива мы можем что-нибудь вытянуть — узловой снимок, то есть сделать его центральным, можно свет положить по-другому, чтобы оттенить какие-то детали. В данной ситуации мы этой возможности были лишены (?), а в акте этого не отмечено…».
Негативы, о которых говорила Н.К. Сидорина, впоследствии все-таки были предоставлены для исследования экспертной комиссии [Материалы, с. 136], но реальных последствий это не имело.
Констатируя в описательной части заключения [п. 2, п/п «д»] от 19 февраля 1993 года, что «в носовых ходах, больше — в правом, масса светло-серого цвета», — эксперт А.В. Маслов (всецело повторяя за экспертом А.Г. Гиляревским) в своих описаниях ни единым словом не обмолвился об оценке и природе происхождения этих и иных обнаруженных специфических следах и аномалиях.
Однако эксперты обязаны были (в любом случае) полно, профессионально точно и безусловно ответить на этот и другие поставленные перед ними конкретные вопросы, а именно: какие телесные повреждения и особенности можно отметить при исследовании фотографий и гипсовых «масок» трупа С.А. Есенина (?!), в том числе и на возникший вопрос об указанных аномалиях, однако эти вопросы «повисли в воздухе»!
Вот так были проведены писательской комиссией (почти все) «экспертизы» по факту смерти С.А. Есенина и лишь потому, что они все проводились внепроцессуально, то есть незаконно.
А кто и как лишал такой возможности эксперта А.В. Маслова и почему он все-таки не изменил своего вывода, хотя на вопрос члена писательской комиссии Э.А. Хлысталова заявил:
«По фотографиям без негативов мы не беремся работать», но это заявление эксперта А.В. Маслова последовало, когда «дело уже было сделано», и не повлияло на его экспертные выводы.
На вопрос того же Э.А. Хлысталова: «Изучали ли Вы рисунки трупа Есенина», — эксперт А.В. Маслов категорично и безапелляционно ответил [см.: Материалы, с. 44]:

«Рисунки не являются вещественными доказательствами».

Необходимо в этом разобраться. Да, статья 74 УПК РФ прямо не называет такого источника доказательств, но п. 6, ч. 2 этой же статьи называет доказательствами «иные документы».
Вместе с тем, п. 3, ч. 1, ст. 81 УПК РФ приравнивает к этому понятию «иные предметы», в частности, таковыми могут быть признаны рисунки, схемы и т. п., в которых могут содержаться любые сведения, относящиеся к определенному делу.
В уголовном процессе указанные материальные объекты признаются (или не признаются) источниками доказательств не теми или иными экспертами, а исключительно правомочными по Закону лицами и только на основе вынесенных ими постановлений [ч. 2, ст. 81 УПК РФ].

Другой пример, но уже с другим экспертом (С.А. Никитиным) и на заседании той же комиссии Ю.Л. Прокушева, 27 мая 1993 года. На вопрос И.В. Лысцова: «Исследовали ли эксперты, кроме фотографий, рисунок Сварога?» эксперт С.А. Никитин вполне авторитетно и также безальтернативно ответил:
«Рисунок не является вещественным доказательством, поэтому мы его не исследовали, это не входило в нашу задачу» [14].

Таким образом, эксперт С.А. Никитин (как и эксперт А.В. Маслов) безапелляционно и неправомерно утверждал то, что, однако, не входило в его (их) компетенцию, а именно, что рисунок не может быть источником доказательств.
Повторим, что признание или не признание того или иного документа, предмета, любого материального объекта источником доказательств относится к компетенции иных (за исключением экспертов), определенных Законом процессуально уполномоченных лиц.
И осуществляется оно не простым объявлением (даже высоко профессионального) эксперта, а мотивированным постановлением указанных в Законе процессуально правомочных лиц.

Видимо, названные эксперты смешивают понятия «источников доказательств» и непосредственно самих «доказательств».
То есть они не разделяют фактические данные, содержащиеся в них, и сами источники, что приводит к тому, что важнейшие факты и обстоятельства дела игнорируются лицами, которые не имеют на то процессуальных полномочий.

Но, безусловно, не всякая сомнительность либо иная порочность источника доказательств может автоматически повлечь за собой порочность самого факта, фиксацию которого предусматривает и содержит каждый конкретный источник.
Вот почему Закон предусмотрел возможность признания-непризнания таковых источников доказательств «допустимыми» либо «недопустимыми» и отнес это к компетенции конкретного круга лиц, куда вполне обоснованно не входят эксперты.

Посмотрим, а что же все-таки зафиксировалось на рисунках и в памяти единственно объективного очевидца художника В.С. Сварога и о чем он публично заявлял в указанной выше статье «Вечернего Ленинграда» еще 28 декабря в 1990 года:

«Сначала была «удавка» (полагаем, здесь упоминается предмет, оставивший след на подбородке, проходящий через ротовую полость и справа, и слева, а далее от углов рта вниз — к шее, возможно, к гортани), которую правой рукой Есенин пытался ослабить, (но) так рука и закоченела — в судороге».

Данная и нижеследующие версии имеют право на существование и, безусловно, подлежат проверке в ходе возможного следствия, но они не могут огульно и неправомерно отвергаться.
В.С. Сварог продолжил далее: «Потом его закатали в ковер и хотели спустить с балкона, за углом ждала машина. Легче было похитить …Пили, курили; вся эта грязь осталась …Когда (я) рисовал, заметил множество мельчайших соринок на брюках и в волосах (С.А. Есенина)…».

Следует спросить у «экспертов»:

«А разве сведения, содержавшиеся в заявлении и главным образом, в рисунках В.С. Сварога, не имели отношения к делу, и были ли у экспертов полномочия напрочь, «еще с порога», отвергать их?».

Если способ фиксации изложенных В.С. Сварогом фактов (его рисунки) вызывал у экспертов какие-то сомнения, то эти же самые факты излагались им уже в публичном заявлении.
Что, безусловно, должно было быть учтено экспертами и найти отражение в их заключениях.

Но по какому же праву эти факты были отвергнуты экспертами (?), не кажется ли им, что их действия носят предвзятый, намеренно необъективный характер и основываются на доказательствах «по выбору»?

Более определенно выразилась В.С. Пашинина: «Рисунок Василия Семеновича Сварога — В.С. Корочкина — главная улика, главный документ, составленный не участковым надзирателем, а художником, чем и опровергается ложь участкового».
«В номере убитого Есенина художник оказался в числе первых, он первым и нарисовал его в полный рост и в той одежде, в которой он был убит».
«Палачи сделали свое дело и с места преступления, как водится, скрылись, но Есенина оставили в том виде, в каком он был.
Внешний вид Есенина, как уже было сказано, явно не соответствовал виду самоубившегося человека: он свидетельствовал о жестокой драке» [См. тело убитого С.А. Есенина на рисунке художника В.С. Сварога. Приложение 4].
На Есенине — тот серый костюм, в котором его видели в последний раз, только теперь пиджак превратился в жалкое рванье». «Он порезан во многих местах. Это результат чудовищной драки, когда не только по швам расползается костюм, но трещит и расползается сама материя».
«Какую же надо было приложить колоссальную энергию, чтобы превратить пиджак в такое убогое рубище?!» [См.: Пашинина В.С. Неизвестный Есенин: неопубликованные главы. — Сыктывкар — Киев, 2006. — 64 с. — С. 58–60].
Обратим внимание далее, как описывалась именно эта обстановка происшествия и состояние одежды на погибшем поэте в показаниях и публикациях понятого-свидетеля Вс. Рождественского и какую оценку всему этому дает В.С. Пашинина.
Обобщая все «фактические данные», В.С. Пашинина в первой части указанной работы [Пашинина В.С. Неизвестный Есенин: факты и документы. Сыктывкар: изд-во «ПрологПлюс», 2005. — 316 с. — С. 281] заявила по этому поводу:
«Передернутые факты тянут за собой клевету в изображении личности поэта, а (ложное) упоминание о такой мелочи, как «щегольской пиджак» и «отутюженные брюки» на истерзанном, убитом поэте, явно граничит с преступлением».
«Рисунок Василия Сварога, этот наиважнейший документ, уже был опубликован в 1990 году поэтом Иваном Лысцовым, — четыре года Лысцов взывал в выступлениях и в печати, написал книгу «Убийство Есенина».

И чего добился борец-одиночка? Ученые (хочется взять это слово в кавычки) в Есенинском комитете «не услышали» его выступлений, «не увидели» портрета убитого Есенина, как не «заметили» в 1994 году гибели самого Ивана Лысцова» [Пашинина В.С. Указ. работа. — С. 62].
Ни сама комиссия Ю.Л. Прокушева, ни кто-либо из ее «экспертов» не обратили никакого внимания на указанные факты.

В результате один эксперт (А.В. Маслов) «недоисследовал», а другой эксперт (С.А. Никитин) не «пожелал исследовать» в полном объеме эти источники доказательств, и это лишь потому, что все «экспертизы» проводились «вне сферы» действия уголовно-процессуального закона и каждый из них не предупреждался об уголовной ответственности за дачу ложных заключений.

А было бы возбуждено уголовное дело и указанные «экспертизы» проводились бы в рамках Закона, такие «вольности» были бы абсолютно исключены.
Вот для чего приводились указанные правовые дефиниции, в которых эксперты могут для себя обнаружить, что доказательствами являются любые сведения, тем более содержащиеся и в самих (даже — их же) заключениях и показаниях других специалистов, каковым и был художник-профессионал В.С. Сварог [ч. 1, п. 3–1, ч. 2, ст. 74 УПК РФ].

А содержаться эти сведения могут не только в материалах фото- и киносъемки, аудио- и видеозаписи, но и на иных носителях информации, в том числе и на негативах фотографий и рисунках художников [ч. 2 ст. 84 УПК РФ].

Решение о непризнании негативов фотографий и рисунков художника источниками доказательств правомочны были принимать не сами (даже высоко авторитетные) эксперты, а только специально управомоченные Законом лица [ч. 2, ст. 81 УПК РФ] и только на основе вынесенных ими же постановлений.

Но если бы эксперты были бы последовательными в своей «логике», то им (давно уже) было необходимо объявить акт А.Г. Гиляревского неприемлемым, порочность которого для большинства людей теперь стала очевидной и бесспорной.

Если говорить о прямой фальсификации доказательств, то без возбуждения уголовного дела автор настоящего исследования (пока) лишен возможности безоговорочно это утверждать.
Но, как и любой другой гражданин, автор не лишен права что-либо полагать, высказывать любые сомнения, свои соображения, точки зрения и делать свои выводы.

Обратимся к заявлению присутствовавшего при осмотре сына фотографа М.С. Наппельбаума — Л.М. Наппельбаума, который так вспоминает свои первые наблюдения в номере гостиницы:
«К …углу комнаты, «где упирается в потолок труба отопления, приставлена деревянная стремянка» (какого именно угла, см. далее по тексту исследования).
«На верхней ступеньке стоит милиционер. Из-за его спины виднеется фигура человека в черном. Милиционер старательно развязывает шнур» [Материалы, с. 273, прим. 48].
А далее уже авторы примечания продолжили: «Для того, чтобы поставить туда стремянку, надо было убрать все, что там находилось, и тумбу приклонили к шкафу, М.С. Наппельбаум сфотографировал то, что он застал, войдя в номер».
Следовательно, тумба из-под напольного подсвечника-канделябра не отталкивалась (изначально) самим погибшим, а была «приклонена к шкафу», поскольку нужно было освободить место для стремянки.

Вопрос о применении стремянки участковым милиционером для снятия из петли погибшего С.А. Есенина комиссией Ю.Л. Прокушева не исследовался вообще, хотя комиссия располагала такими сведениями (судя по вышеуказанным примечаниям).

Таким образом, фотограф М.С. Наппельбаум «застал» в номере гостиницы уже измененную обстановку, даже совершенно не ту, которую наблюдал незадолго до этого его сын, который, в свою очередь, сам наблюдал уже изменявшуюся или уже измененную обстановку места обнаружения трупа С.А. Есенина.

Бесспорно, обстановка в номере (изначально) была иная, но она была скрыта такими «правдоподобными» манипуляциями.

На протяжении десятков лет исследователи обстоятельств гибели С.А. Есенина (и сама комиссия Ю.Л. Прокушева) обращались к явно ложным источникам.

Так, из воспоминаний И. Оксенова от 29 декабря 1925 года (особо обращаем внимание на эту дату и обозначенную дату «акта» А.Г. Гиляревского) следует:
«…Номер (гостиницы «Англетер») был раскрыт. Направо от входа на низкой кушетке лежал Сергей, в рубашке, подтяжках, серых брюках, черных носках и лакированных «лодочках».
Священнодействовал фотограф Наппельбаум. Правая рука Есенина была согнута в локте на уровне живота, вдоль лба виднелась багровая полоса (ожог?!) — от накаленной трубы парового отопления, о которую он ударился головой»…
Обратим внимание, что даты предположительно совпадают, но когда же вскрывался труп С.А. Есенина и (главное) какую же ночь (?) провел в прозекторской у трупа В.В. Князев и зачем?
Роль и участие В.В. Князева, официально «посаженного» у трупа поэта, следует рассмотреть особо. (См. далее по тексту: «Отношение В.В. Князева к пребыванию ночью в морге «рядом» с трупом поэта и его поэтические ассоциации», отразившие, хотя и частично, помимо его воли картину убийства поэта.)

«В 6 часов (в 18 часов), — продолжил И. Оксенов, — я позвонил с почты к Фроману и узнал, что в 6 (18) часов в Союзе гражданская панихида. Приехали мы около 7 (19 часов)…».
«Скульптор Бройде снимал посмертную маску, лил гипс, тело лежало, покрытое газетами»… В гробу он (С.А. Есенин) был уже не так страшен. Ожог замазали, подвели брови и губы. Когда после снятия маски смывали с лица гипс, волосы взмокли, как после бани, пришлось расчесывать» [Материалы, с. 119].
«Есенин мало был похож на себя. Лицо его при вскрытии исправили, как могли, но все же на лбу было большое красное пятно, в верхнем углу правого глаза — желвак, на переносице — ссадина, и левый глаз — плоский: он вытек»… Волосы были гладко зачесаны назад, что еще больше делало его непохожим на себя.
Синевы в лице не было: оно было бледно, и выделялись только красные пятна и потемневшие ссадины» [Лукницкий П. Встречи с Анной Ахматовой. — 1925].
Обратим внимание на то, что И. Оксенов наблюдал труп Есенина (как бы) в два этапа: первый, когда он был в номере гостиницы «Англетер» (на момент обнаружения трупа), еще до вскрытия тела поэта; и второй, когда тело С.А. Есенина уже было вскрыто и находилось в помещении отделения Союза поэтов, то есть когда удалялись последние следы повреждений на лице поэта и он сам окончательно «приводился в порядок».
В обоих случаях обстановка места происшествия и состояние трупа были грубо нарушены (тело С.А. Есенина уже лежало на кушетке) и на следующий день, когда «замазывали ожог», «исправляли лицо», подводили у трупа С.А. Есенина брови и губы, снимали маску и «причесывали», — «исправили, как могли».
Но все же: «На лбу было большое красное пятно, в верхнем углу правого глаза — желвак, на переносице — ссадина, и левый глаз плоский: он вытек».

А ведь фотографии именно этих состояний и положений трупа С.А. Есенина были предметом исследования эксперта А.М. Дегтярева.
Но никто до него не упомянул об этих произошедших изменениях, и описываемые нарушения принимались всеми другими «экспертами» за истинное состояние и естественные признаки, и по ним производились серьезные выводы.

Эксперт А.М. Дегтярев констатировал и описал подробно:
«Степень выраженности вдавливания кожи в лобной области слева и в верхнее — внутреннего левого края правой глазницы свидетельствует, что они сфотографированы после придания лицу трупа прижизненного вида, то есть после реставрации лица и имеющегося на нем участка вдавливания» [Материалы, с. 118].

Однако и это никак не повлияло на выводы комиссии и профессиональные выводы самого эксперта.

Именно с учетом этих позиций автор настоящего исследования намерен обратить внимание читателя на следующие общие обстоятельства, которые (остается только надеяться) будут конкретизированы в ходе следствия и получат полную, действительно объективную оценку.

Первое: наличие многочисленных «вольностей» всех причастных к «делу» лиц, указанных в настоящей работе, когда одни из них «создавали», а другие «оправдывали» (и продолжают оправдывать) те или иные их нарушения.
В качестве примера можно привести факт отношения комиссии Ю.Л. Прокушева к постановочным вопросам ее членов, Э.А. Хлысталова и Н.К. Сидориной.
«Я, — заявлял Э.А. Хлысталов, — предлагаю Есенинскому комитету обратиться в Пушкинский дом, чтобы там дали есенинский автограф эксперту.
Эксперт-криминалист даст заключение: написана ли записка рукой Есенина, написана ли она кровью человека, написана ли она кровью Есенина».
Эти вопросы, поставленные Э.А. Хлысталовым, не были исследованы и остались с двусмысленностями и сомнениями.

Так, вопрос «написана ли кровью Есенина» якобы его предсмертная записка «До свиданья, друг мой, до свиданья», — незаметно «выпал», хотя «экспертиза следов крови», содержащихся в указанном источнике доказательств, проводилась.
Вот так вроде «дело и делалось», но главное оставалось как бы незамеченным.
Более того, оставлен без ответа (в действительности) один из самых важных и главных вопросов: написано ли указанное, якобы предсмертное, стихотворение кровью С.А. Есенина.

В свою очередь Н.К. Сидорина, в качестве члена комиссии, заявляла: «Анализ, который был сделан, такой неполный, что никаких выводов мы сделать не можем. Должна быть проведена полная (комплексная) экспертиза» [См.: Материалы, с. 45].
Каким же было отношение комиссии к вопросам и самой Н.К. Сидориной, читатель обнаружит из дальнейшего содержания настоящего исследования.
Второе: полное устранение вещественных доказательств либо намеренное искажение их фактического содержания.
Например, приведение «в порядок» обстановки места происшествия и трупа С.А. Есенина, подгонка под «нужное состояние» доказательств, в частности, опубликование в официальных изданиях сомнительных источников. (См. ниже сравнительный анализ фотографий из семейного архива С.П. Есениной и фотографии М.С. Наппельбаума).
А также ссылки на «доказательства», противоречащие фактическим обстоятельствам «дела», либо наоборот, оставление «без внимания» фотографий, рисунков и других источников до-казательств, опровергающих официальную версию.
Третье: абсолютно открытое игнорирование либо явное замалчивание точек зрения и высказываемых версий оппонентов. (См. позиции профессора Ф.А. Морохова, членов писательской комиссии Э.А. Хлысталова, Н.К. Сидориной, И.В. Лысцова, изложенные в настоящем исследовании).

Именно с учетом этих сомнительных позиций автор настоящего исследования рассматривает и намерен оценить сам акт А.Г. Гиляревского, его нарочитый «примитивизм» и осознанный «софизм», абсолютную «беспомощность» и «неуклюжесть» дознания, полную отстраненность прокуратуры.

Но при этом автор особо акцентирует, что когда те или иные события и обстоятельства уже стали (или становятся) общеизвестными и, соответственно, неоспоримыми и имеют либо имели место реально в действительности, никто не имеет права давать им другие оценки либо игнорировать их, даже органы прокуратуры, в том числе и эксперты, независимо от их высоких званий и должностного положения.

Приходится, к сожалению, констатировать: прокуратура не только не выражает, но фактически не проявляет никаких намерений принять либо аргументировано и профессионально ответственно «опровергнуть» доводы настоящего исследования.
Все аргументы и факты, изложенные в настоящем исследовании, ею просто и откровенно игнорируются.

В результате все имевшие отношение к «делу» прокуроры как бы (сами собой) в очередной раз скатываются на позиции ничем не обоснованного, голого отрицания, а излагаемая их оппонентами аргументация повисает в воздухе.

Ведь для защиты интересов потомков С.А. Есенина было бы достаточным, если бы выполнялись основные требования Закона, выражающиеся в том, что прокурор, рассматривавший их обращения, не направлял бы им откровенные письма-отписки.
Было бы абсолютно законным, если бы тот или иной конкретный прокурор наконец-то бы вынес процессуально обязательное [п. 2, ст. 124 УПК РФ] постановление по существу «дела», что является его прямой обязанностью.

Видимо, это создало бы нежелательные возможности обращения заявителей в международные судебные инстанции по защите их прав.
Чего, по всей вероятности, но исключительно и только по личному, субъективному мнению отдельных прокуроров, нельзя никак допустить.
Однако после тщательного изучения регламента Международного суда по защите прав человека (в Страсбурге) и Протокола № 14 к нему (ратифицированного Государственной Думой России и подписанного Президентом РФ 4 февраля 2010 года), любой из прокуроров может обнаружить для себя, что подобные действия-бездействия не могут быть неоспоримыми и не являются безусловными препятствиями для их обжалования.