I.3. Проблемы идентификации трупа С.А. Есенина

Обращаясь к проблемам идентификации трупа С.А. Есенина, автор настоящего исследования считает необходимым, прежде всего, акцентировать внимание профессионалов и любых других лиц не только на указанных выше, но и на вновь возникающих сомнениях в достоверности акта А.Г. Гиляревского.

В частности, на том, что в акте А.Г. Гиляревского отсутствуют указания на обширные порезы сухожилий правой руки, произведенные якобы в номере гостиницы с целью приведения тела поэта «в порядок» и освобождения его от позы окоченения, зафиксированной на рисунках художника Сварога (В.С. Корочкина).
Будучи очевидцем и подтверждая эти обстоятельства, художник еще 28 декабря 1990 года в газете «Вечерний Ленинград» заявил, что приводившие «в порядок» тело С.А. Есенина «пытались выпрямить руки и полоснули бритвой «Gillette» по сухожилию правой руки…» [2].
В этой связи, сопоставим (Настоящая работа имеет своей основной целью криминалистический анализ и оценку обстоятельств гибели С.А. Есенина, — сравнительный метод (то есть сопоставление, повторения и детализация) в этой работе, неизбежен.) данные акта участкового надзирателя Н.М. Горбова от 28 декабря и акта судебно-медицинского эксперта А.Г. Гиляревского от 29 декабря 1925 года [Материалы, с. 163, 167; 376, 392].
Первый из них, как утверждается, снимал и «осматривал труп С.А. Есенина, а второй, не выезжая на место и не принимая никакого участия в осмотре, то есть не видя собственными глазами труп, петлю, обстановку места обнаружения погибшего поэта, лишь на следующий день якобы «вскрывал» его либо (как предполагается) только составлял и подписывал акт вскрытия.
Так, участковый надзиратель Н.М. Горбов в своем акте констатировал: «По прибытии на место мною был обнаружен висевший на трубе центрального отопления мужчина в следующем виде: шея затянута была не мертвой петлей, а только одной правой стороной, лицо было обращено к трубе».
«При снятии трупа с веревки и при осмотре его был обнаружен на правой руке выше локтя с ладонной стороны порез».
Акцентируем внимание читателя на моменте обнаружения указанного пореза на правой руке (выше локтя с ладонной стороны) погибшего, а именно на то, что факт наличия его выявлен уже «при снятии» трупа, а конечный момент его обнаружения определяется фиксацией этого пореза в акте Н.М. Горбова.
Итак, ко времени составления акта указанный порез уже был, а его нанесение, возможно, было произведено в промежутке времени между снятием трупа и составлением акта, но уже в присутствии и с возможным участием участкового надзирателя Н.М. Горбова, а также в присутствии художника В.С. Сварога.
Однако абсолютно не исключается и другое, а именно что указанный «порез» был произведен ранее, но одно лишь бесспорно, что этот порез — посмертный, поскольку в акте не было зафиксировано никаких обильных следов крови на самом погибшем, стенах, окружающих предметах и мебели, тем более что ни в одном документе «дела» нет указаний на неизбежно массированную кровопотерю при таком телесном повреждении.
А как были описаны именно эти обстоятельства и повреждения в акте судебно-медицинского эксперта Гиляревского?
Никак, исключая повреждения, которые нельзя не указать:
«На шее над гортанью — красная борозда, идущая слева вверх и теряющаяся около ушной раковины спереди; справа борозда идет немного вверх к затылочной области, там и теряется».
Никакого упоминания о порезе в локтевом изгибе правой руки тела погибшего поэта, тем более описания этого весьма значительного телесного повреждения в акте судебно-медицинского эксперта попросту нет.
С этого момента порез, зафиксированный при осмотре трупа участковым надзирателем Н.М. Горбовым («на правой руке выше локтя с ладонной стороны»), в акте эксперта А.Г. Гиляревского, а затем и у других «экспертов» необъяснимо исчезает!
А как описана «затянутость шеи одной правой стороной», что отметил в своем акте Горбов Н.М., которая, в соответствии с описанием Гиляревского А.Г., трансформировалась в некую уходящую вверх спираль, то есть в борозду, идущую слева (сразу же) вверх и «теряющуюся около ушной раковины спереди» и которая затем, после (предполагаемого) узла, проходила «справа немного вверх, к затылочной области, там и терялась»?
О каком самоубийстве (по этому описанию А.Г. Гиляревского) можно вести речь (?), — петли-то реально не было (!), затылочная ее часть уходила «по витку спирали» однозначно вверх!
Безусловно, был (и остается) прав участковый надзиратель Н.М. Горбов, хотя он и не имел такой профессиональной подготовки, как судебно-медицинский эксперт А.Г. Гиляревский.
Невозможно представить, что этот акт составлялся профессионалом, а именно судебно-медицинским экспертом, якобы вскрывавшим труп, скорее, это было «другое лицо», не имевшее судебно-медицинской подготовки, поскольку остались неописанными следы других повреждений на шее погибшего — слева.
Кому верить (?), если Н.М. Горбов, при всей примитивности его действий все-таки был на месте происшествия и видел форму петли и расположение головы погибшего поэта, а эксперт А.Г. Гиляревский там уж точно не был, не видел своими глазами расположение головы, петлю, странгуляционную борозду, повреждения лица, порез на внутреннем локтевом сгибе правой руки и, как вытекает из всего вышесказанного, возможно, и не вскрывал труп С.А. Есенина.

Однако повторим, эти и другие сомнения могут быть подтверждены или устранены лишь в ходе следствия (Требование возбуждения уголовного дела по факту смерти С.А. Есенина и проведения всестороннего расследования обосновано Законом.) и проведения (по сохранившимся источникам) судебно-медицинской, трасологической и других экспертиз, указанных и всех других сохранившихся частей тела, но опять-таки только следственным путем.
Но вопреки этому, и лишь только по письму Ю.Л. Прокушева 28 июня 1993 года, было проведено некое «исследование» [Материалы, с. 154] по вопросам описания помещения номера (№ 5) гостиницы «Ленинградская» (ранее «Англетер»), в котором перед смертью проживал С.А. Есенин.

Среди прочих, перед экспертами был поставлен вопрос:

«Какое количество “живой” крови человека необходимо (было) для написания стихотворения “До свиданья, друг мой, до свиданья”?» [Материалы, с. 154, 155–158].
Не касаясь некорректности самого вопроса, поскольку в нем уже был заложен ответ, а также специфики «исследования», а именно «профессионализма» экспертов-медиков (?!) в вопросах: о высоте потолка, о высоте закрепления веревки, о росте и весе человека, который мог бы быть «подвешен» на трубе, — отметим, что вопрос о «живой» крови человека был поставлен, как бы «невзначай» и был получен не соответствующий его непосредственной и действительной значимости ответ.

Автор считает необходимым произвести подробный анализ обстоятельств возникновения вопроса о «живой крови» и получения на него указанного ответа.

Во вводной части анализируемого заключения экспертов [См.: Материалы, с. 155–156] без каких-либо конкретных оснований констатировалось:

«Специалисты ВНИИСЭ установили, что предсмертное стихотворение “До свиданья, друг мой, до свиданья” было написано кровью собственной рукой С.А. Есенина».
Выдавая эти посылки за истинные, в дальнейшем исследовании, эксперты больше никак не аргументировали это голословное утверждение о конкретной принадлежности следов крови.

Но ведь именно перед ними в письме председателя писательской комиссии Ю.Л. Прокушева [См.: Материалы, с. 37], по которому и проводилась указанная «экспертиза», четко ставился вопрос:
«Обладает ли судебно-медицинская наука возможностью установить, написано ли предсмертное стихотворение “До свиданья, друг мой, до свиданья” кровью самого поэта»?
И именно перед этой «экспертизой» председатель комиссии уточнял, что вопрос о конкретной принадлежности следов крови С.А. Есенину (в написании текста указанного стихотворения) возник перед комиссией, и на него еще не было ответа.

Вернемся к указанной выше вводной части заключения экспертов о том, что якобы «специалисты ВНИИСЭ установили, что предсмертное стихотворение “До свиданья, друг мой, до свиданья” было написано кровью собственной рукой С.А. Есенина».
Однако и это «голое» утверждение, что названое стихотворение написано «рукой и кровью» поэта, которое якобы было кем-то подтверждено, все же подлежит тщательному анализу и оценке.

Прежде всего, обратим внимание, как изощренно излагаются важнейшие выводы, что это якобы «предсмертное» стихотворение С.А. Есенина написано кровью собственной рукой поэта.
То есть, если стихотворение «написано кровью С.А. Есенина», то отпадает всякая необходимость обосновывать авторство поэта, поскольку оно написано его же «собственной рукой».
Но «написание кровью самого С.А. Есенина указанного стихотворения никем и ничем не было подтверждено ни еще тогда, ни даже в настоящее время, и никакие «специалисты ВНИИСЭ» этого еще не устанавливали!

Позвольте автору уклониться от оценки указанных манипуляций!

Но весьма общий ответ на вопрос о следах крови, хотя и в отвлеченной и явно наводящей форме, все-таки был получен:

«Для написания стихотворения С.А. Есенина (??) «До свиданья, друг мой, до свиданья» необходимо 0,02 мл «живой» крови человека», — вот таким эзоповским языком и таким подспудным путем (как бы) был получен ответ на этот важнейший вопрос.
Но на сегодня остается важным хотя бы тот вывод, что это стихотворение написано «живой» кровью человека, поэтому, естественно, возникают другие, далеко идущие вопросы, которые настоятельно требуют экспертных ответов:
— если кровь принадлежала человеку, то какова ее групповая характеристика?
— кому (конкретно) она может принадлежать: С.А. Есенину либо другому лицу?
— пригодна ли эта кровь для «генотипоскопических» и других исследований, а если пригодна, то какое ее количество необходимо для производства этой, либо иной экспертизы?
Эти важнейшие вопросы не были поставлены перед означенными экспертами и не возникли перед самой писательской комиссией, однако они остаются в «подвешенном состоянии» вплоть до настоящего времени, но еще не поздно поставить их перед возможной генетической экспертизой.
Итак, никакой экспертизой и никем еще из экспертов не было установлено, что стихотворение «До свиданья, друг мой, до свиданья» написано кровью С.А. Есенина (!), однако путем подмены понятий утверждается (хотя и иносказательно) именно это.

Утверждая в своем заключении, что «для написания указанного стихотворения была использована «живая» кровь человека (вообще), эксперты категорически определяют (как само собой разумеющееся), что это стихотворение С.А. Есенина, и оно, по такой весьма искусной аналогии, якобы написано кровью поэта!?
Здесь имеет место двойная подмена: вначале (как констатируется) это «априори» стихотворение С.А. Есенина, а затем, по пресловутой аналогии, происходит скрытый переход от «живой крови человека» (вообще) конкретно к «крови» самого поэта.
После чего в материалах комиссии Ю.Л. Прокушева, в последующих их комментариях в средствах массовой информации рядом авторов и даже в выступлениях членов комиссии стало безапелляционно утверждаться, что это кровь С.А. Есенина!?
А «на каком основании (?) и не являются ли целенаправленными такие утверждения (?)», если экспертиза установила всего лишь то, что это «живая» кровь человека вообще.
Что же касается вопроса о принадлежности почерка и, соответственно, об авторстве стихотворения «До свиданья, друг мой, до свиданья», то здесь сомнительно все, даже само утверждение, что авторство С.А. Есенина якобы подтверждено экспертизой.

Заявляю словами К.С. Станиславского: «Не верю!»

Во-первых, частное мнение «специалиста» Ю.Н. Погибко [См.: Материалы, с. 54] никого ни к чему не обязывает, поскольку это «исследование» проведено ею вне правового поля, то есть в нарушение требований уголовно-процессуального Закона.
Обратим внимание, что в письме писательской комиссии [См.: там же, с. 52] ставилась четкая задача «провести почерковедческую экспертизу, подтверждающую именно авторство С. Есенина» и ничего более!
Особо отметим, что Ю.Н. Погибко решилась «выразить именно свое мнение» лишь только в качестве «специалиста», поскольку никакой экспертизы она не проводила.
Во-вторых, сам «специалист» открыто выражал серьезные сомнения в объективности своих выводов, обращая внимание на наличие пороков материалов, предоставленных для «исследования», а именно:
«Текст данного стихотворения предоставлен в виде (откровенно дефектной) фотокопии», поэтому «оказалось невозможным судить о материалах письма: виде подложки, ее размерах, качествах; виде пишущего прибора, цвете красителя, а также о реальном масштабе письменных знаков».
«Вместе с этим, в фотокопии исследуемого текста (имели место) резко выраженная неравномерность окрашенности ряда штрихов письменных знаков (от слабой до густой и расплывов), повторение и сдвоенность штрихов» [См.: там же, с. 55].
В-третьих, «при проведении сравнительного исследования в данной «экспертизе» наряду с традиционной методикой был применен вероятностно-статистический метод оценки», на что она как «специалист» обращает наше внимание [См.: там же, с. 56].
Суть этого вероятностно-статистического метода (См.: Применение методов исследования, основанных на вероятностном моделировании, в судебно-почерковедческой экспертизе : сборник научных дискуссионных (курсив автора) статей. — М.: ВНИИСЭ, 1976.) заключается в том, что наряду с традиционной методикой почерковедческой экспертизы, базирующейся на качественном подходе при выделении, анализе и оценке признаков исследуемого почерка мог бы быть применен и вероятностно-статистический метод оценки совпадающих частных признаков, основанных на подсчете средней частоты их встречаемости в оригиналах почерка.
Но окончательный подсчет частоты встречаемости частных признаков исследуемого почерка должен был обязательно сопоставляться с установленной условной частотой встречаемости у других лиц.
Фактически же это «исследование» проводилось на основе вероятностно-статистических условностей сугубо и только по текстам образцов самого автора [См.: Материалы, с. 57–58].

Все это дает основание заявить: выводы специалиста являются лишь теоретически вероятностными и посему крайне сомнительными!

Если обратиться к статистике, изложенной в заключении самого специалиста [См.: Материалы, с. 57–59], то читатель обнаружит, что важнейшие выводы по всем вопросам исследования произведены ею при балансировании на гране возможного!
«Степень совпадений исследуемого кровавого почерка с обычным почерком поэта установлена специалистом лишь в значении 10,55, тогда как допустимая минимальная грань этого значения не может быть ниже 10,00 [См.: там же, с. 59].
Итак, исследованный кровавый почерк при сравнении с достоверным почерком поэта совпадал всего лишь в 55 сотых от общего, минимально допустимого (условного) количественного числа значимостей его обычного почерка!

Какая же здесь полнота и достоверность?!
Возможно, перед «специалистом» возникал вопрос: «Как поступить при таких сомнительных условиях проведения “исследования”?» — но заказ писательской комиссии надо было выполнять!
При этом сам специалист (в правовом отношении) ничем не был связан даже теоретически возможная уголовная ответственность «при действительной ложности ее заключений» не может быть к ней применена, поскольку о таковой ответственности ее никто не предупреждал!
Принципиальной для нее в отношении вопроса «как поступить?», безусловно, являлась бы объективная и твердая позиция профессионала.

Обратимся, в качестве примера, к бескомпромиссной позиции эксперта Е.В. Черносвитова, который, несмотря на явную остроту и неординарность его оценок, остался объективным, что, безусловно, возвышает его как профессионала:

«Должен заявить, что описание мозга (по акту вскрытия трупа С.А. Есенина) не соответствует описанию других органов».
«Для специалистов поясню: нет ни одного признака отека мозга, обязательного при асфиксии».
«Если говорить о несоответствии состояния мозга состоя-нию других органов, то в этой связи многое в расследовании гибели поэта представляется в неожиданном свете».
«Подчеркиваю: я рассуждаю как практический врач, работающий в реальных условиях, и с этой точки зрения пытаюсь понять эксперта, составившего этот акт».

Достойный пример для всех других «экспертов»!

Именно такие принципиальные оценки любого из «экспертов» по всем указанным в настоящем исследовании вопросам могли бы многое объяснить в дилемме «убийство — самоубийство».
Но у эксперта А.Г. Гиляревского нет исчерпывающих ответов не только на эти, но даже и на обязательные вопросы: о механизме образования, характере и степени тяжести явных и значительных телесных повреждений на теле С.А. Есенина, хотя бы уже отмеченных им же в якобы его же акте.
Если телесные повреждения в области кисти левой руки как-то описаны, то глубокие раны теперь уже на внутреннем локтевом сгибе и внешней поверхности нижней трети правого предплечья, а также ссадина под левым глазом никакого описания не имеют.
Характерные внутренние признаки и изменения в организме С.А. Есенина могут теперь констатироваться только по «акту» А.Г. Гиляревского [5], из них упоминаются лишь некоторые.
Это — «переполнение отдельно взятых внутренних органов» и локализация «на наружной оболочке (сердца) сзади и легочной плевры значительного количества точечных кровоподтеков».
Но для ответственного утверждения о наличии совокупности доказательств о реальном механизме суицидальной асфиксии этого еще недостаточно (См.: позицию эксперта Е.В. Черносвитова, изложенную в настоящей работе).
Необходимо было указать (что, однако, не было выполнено): состояние — консистенцию крови; наличие, вернее, переполнение кровью правой половины и одновременно запустевание левой половины сердца как следствие застоя в малом круге кровообращения; отметить признаки окоченения сердечной мышцы.
Известно, что наиболее поражаемой при асфиксии является центральная нервная система, конкретно, головной мозг, когда во всех его отделах объективно должны наблюдаться отеки, кровоизлияния и другая патология [См.: Патологическая анатомия асфиксии : большая медицинская энциклопедия. — Т. 2. — С. 288].

Но для всестороннего, полного и объективного исследования обстоятельств дела, архиважным являлось не только отражение самого факта наличия странгуляционной борозды.
Необходимо было основательно ее исследовать, а также тщательно изучить другие следы, в частности, повреждения в области шеи погибшего поэта, подробно их описать, что в настоящем «деле» фактически не было сделано.
Именно поэтому и возникает настоятельная необходимость более углубленного рассмотрения вопроса о характере «странгуляционной» борозды (и других следов) на шее погибшего.
Поскольку при тщательном их описании станет уже невозможным голословно отрицать подтверждаемую ниже констатацию факта, что таковых странгуляционных борозд на шее трупа С.А. Есенина было несколько.

Так, в заключении доктора медицинских наук, профессора, главного судебно-медицинского эксперта Советской Армии В.В. Томилина [6] указано (на чем автор настоящего исследования особо акцентирует внимание), что в акте А.Г. Гиляревского практически не описана странгуляционная борозда.
Более того, в заключении комиссии главной судебно-медицинской экспертизы Минздрава России в составе экспертов В.Н. Крюкова, В.О. Плаксина, С.А. Никитина, С.С. Абрамова от 19 февраля 1993 года [7], основанном на исследовании посмертных фотографий, указываются следы на шее С.А. Есенина от иных (чем веревка) предметов, а именно:
«…на увеличенном изображении борозды на шее, передние 2/3 ее похожи на отпечаток веревки, а задняя 1/3 — на отпечаток ремня или широкой тесьмы».

Следует воспроизвести (без сокращений) заключение доктора медицинских наук, профессора В.В. Томилина [8], чтобы вновь осмыслить нелегитимность акта Гиляревского.
«Форма исполнения акта не соответствует современным требованиям к такому документу, как «заключение» судебно-медицинского эксперта:
а) очень кратко составлена вводная часть; нет сведений о том, кто назначил исследование трупа, не сообщаются сведения об обстоятельствах следствия и др.;
б) описание обнаруженных повреждений очень кратко и неполно (не указана точная локализация, форма, состояние краев, углов отдельных повреждений и пр.).

Практически не описана «странгуляционная» борозда» [Материалы, с. 21].

Можно предположить, что это не простая «небрежность» профессионала, а тот осознанный примитивизм, за которым сам эксперт А.Г. Гиляревский, а за ним и дознание (возможное следствие) смогли уйти от необходимости возбуждения уголовного дела.

«Желательно было бы, — предлагал профессор В.В. Томилин, — увязать эти данные с протоколами осмотра обнаружения трупа, допросов свидетелей и другими материалами, но это уже (было) в компетенции следственных органов».

Это-то и не было выполнено: ни экспертом А.Г. Гиляревским, ни (затем) дознанием.
Но это могло бы быть как-то объяснимо (хотя бы для читателей), если бы его «акт» не был единственным источником, основой одной-единственной версии о самоубийстве С.А. Есенина.
Оговорки профессора В.В. Томилина [9] о «современных требованиях» и о том, что «в практике (ему) встречалось аналогичное исполнение «актов» 20–30 годов», «о желательности увязки» выводов эксперта с материалами дела — ни что иное как проявление скрытой защиты коллеги и корпоративных интересов.
Постановлением «О правах и обязанностях судебно-медицинских экспертов» (1919 г.) и Положением «О судебно-медицинских экспертах»« (1921 г.) эти требования к эксперту были четко и однозначно регламентированы и подлежали безусловному выполнению.

Такое снисходительное отношение к самому А.Г. Гиляревскому и к его «акту» прослеживается почти во всех последующих заключениях его коллег, тем самым подтверждается, что над ними довлел и продолжает довлеть «софизм Гиляревского» и что этому доминантному влиянию была подвержена вся работа комиссии Ю.Л. Прокушева.

Все, что происходило в работе комиссии и до ее создания, все было под знаком «метки» самоубийства С.А. Есенина, других версий в заключениях судебно-медицинских и других «экспертиз» просто не присутствовало.
Иначе говоря, все, начиная от дознавателей, следователя и кончая «надзиравшим» прокурором (того времени), а затем вереница других прокуроров (уже в наше время) и почти полностью писательская комиссия как бы впали в состояние летаргии под влиянием «софизма Гиляревского».

Объективности ради необходимо отметить: это не столько «вина» комиссии, сколько ее беда!

Замалчиваемые проблемы возникают вновь, — сложилась ситуация, что весьма объемная, с привлечением обширного круга высоко профессиональных специалистов работа утратила свой смысл: писательская комиссия бралась и вела «не свое дело»!
«Софизм А.Г. Гиляревского» настолько доминировал над событием смерти С.А. Есенина, что никто из указанных лиц «не решился» хотя бы усомниться в его правомерности.

Деятельность комиссии сводилась к частным проблемам: либо к выявлению (под давлением общественного мнения) действий причастных к «делу» лиц, либо к частичному уточнению материалов, либо к дополнительной аргументации тех или иных обстоятельств, но, непременно, в подтверждение позиции А.Г. Гиляревского и, тем самым, к дальнейшему утверждению его «софизма».

Достаточно окинуть аналитическим взором «Материалы комиссии» (как итог четырехлетней деятельности широкого круга действительных профессионалов), чтобы убедиться, чему были посвящены усилия комиссии Ю.Л. Прокушева.
Выводы экспертов (за исключением профессора В.В. Томилина) «о причинах смерти поэта, содержавшихся в “акте А.Г. Гиляревского”», — сводились к тому, что почти все из них отвечали:

«Заключение о причине смерти С.А. Есенина соответствует данным, полученным при исследовании трупа» (профессор А.П. Громов), либо «заключение вытекает из описательной части» (доцент А.В. Маслов), или «заключение соответствует исследовательской части акта» (эксперты: В.Н. Крюков, В.О. Плаксин, С.А. Никитин, С.С. Абрамов).
Иными словами, указанная экспертная деятельность заключалась лишь в сопоставлении описательной части акта А.Г. Гиляревского с его заключением и не более того.

Повторим еще раз: можно ли, например, расценить как серьезную работу, якобы требующую высокого «профессионализма» экспертов-медиков (именно медиков) в вопросах: о высоте потолка номера гостиницы, о высоте закрепления веревки, о росте и весе человека, который мог бы быть «подвешен» на трубах отопления?
И такое «исследование» было проведено, когда в данном случае достаточно было провести всего лишь следственный эксперимент, который якобы и был проведен с участием прокурора Генпрокуратуры РФ В.Н. Соколова [См.: Материалы, с. 155].

Но это или иное процессуальное действие должно было бы быть проведено в пределах возбужденного уголовного дела и в соответствии с нормами уголовно-процессуального закона.

А на каком же основании в неправомерных действиях писательской комиссии участвовал прокурор?!

Однако высокий профессионализм указанных экспертов, безусловно, требовался, но только (и именно) для объективной оценки действий судебно-медицинского эксперта А.Г. Гиляревского.

Это необходимо для оценки его конкретных действий — от несостоявшегося выезда на место происшествия до профессионально ответственного (предполагаемого) вскрытия им самим либо для оценки вскрытия тела С.А. Есенина другим лицом.

Возьмем, для сравнения, описания странгуляционной борозды по указанным якобы подлинным актам А.Г. Гиляревского, а именно: текста акта, хранящегося в ИМЛИ РАН, и акта, опубликованного в «Материалах…» комиссии Ю.Л. Прокушева.
По данным, содержавшимся в статье Ю.А. Молина и В.Ю. Назарова «Проблемы экспертизы в медицине» [2007. — № 4. — С. 46] со ссылкой на работу эксперта А.В. Маслова «Смерть не поставила точку: расследование судебного медика» [М. : Сампо, 1999], в акте вскрытия трупа поэта якобы значилось:
«На шее над гортанью — красная борозда, другая тянется слева вверх, теряющаяся около ушной раковины спереди…», которая «тоже» (У Гиляревского [Материалы, с. 72, 392] указано, что борозда «там и теряется», а у Ю.А. Молина и В.Ю. Назарова — иное: «…тоже теряется».) теряется в волосистой части головы погибшего(?!).
Авторы статьи, Ю.А. Молин и В.Ю. Назаров, солидарно поддерживая все выводы А.В. Маслова, далее продолжили сами:
«Таким образом, на шее поэта имелась одиночная, незамкнутая, косо восходящая снизу вверх и несколько справа налево неравномерно вдавленная странгуляционная борозда, характерная для затягивания петли под тяжестью тела, т. е. для повешения».
Подвергнем анализу заключительный вывод акта А.Г. Гиляревского в части трасологии и локализации странгуляционной борозды, а затем обобщающий вывод авторов указанной статьи.
Вот как в «акте Гиляревского» [См.: Материалы, с. 72] (буквально по тексту) отражены локализация и другие важнейшие идентификационные признаки странгуляционной борозды:
«На шее над гортанью — красная борозда», — определяется точная ее локализация, а именно «на шее», «над гортанью», и ее вид (по цвету) — «красная» и (по форме повреждения) «борозда», идущая (уточняется) слева вверх и теряющаяся около ушной раковины (не уточняется — какой именно) спереди; справа борозда идет немного вверх к затылочной области, там и теряется».
Проницательный читатель уже заметил: описание странгуляционной борозды у Ю.А. Молина и В.Ю. Назарова, со ссылкой на указанную выше статью А.В. Маслова, существенно отличается от ее описания у А.Г. Гиляревского.
Помимо того, что вместо выражения «там и теряется» авторы ввели иное словосочетание — «и тоже теряется», которым в смысловом отношении они указывают уже на «другую» странгуляционную борозду, заменив трасологию ее следов, указанную в акте А.Г. Гиляревского, на противоположную.
Итак, эксперты Ю.А. Молин и В.Ю. Назаров кардинально изменили ее направление, конкретно «справа — налево».
Таким образом, оба эксперта-профессионала четко и недвусмысленно фиксируют этим «другую» странгуляционную борозду.
При этом оба автора ссылаются на указанную статью А.В. Маслова, чем и подтверждают его авторство и приоритет на анализируемую (в их статье) его же позицию.
Именно в такой редакции, «буква в букву», анализируемой статье авторов Ю.А. Молина и В.Ю. Назарова предшествовали публикации эксперта А.В. Маслова в последующих «Материалах» писательской комиссии [См.: Материалы, с. 231, 237].

Но для настоящего исследования является архиважным то, как это утверждалось экспертом перед писательской комиссией!

Кого пытался убедить эксперт А.В. Маслов, если в указанных публикациях он уточнял свою (иную) позицию буквально тем аргументом, что в акте вскрытия трупа записано: «На шее над гортанью — красная борозда, другая тянется слева вверх»?
В части «другой» странгуляционной борозды именно в акте вскрытия трупа поэта экспертом А.Г. Гиляревским ничего подобного не «записано», нет также и указаний на изменение направления странгуляционной борозды на «справа налево»!

Налицо новое, но логически неизбежное и вынужденное действительными обстоятельствами уточнение!

По первым утверждениям эксперта А.В. Маслова (перед писательской комиссией), эта борозда тянется слева вверх (четкое ее направление) с локализацией — «теряющаяся около ушной раковины (но какой именно) спереди» [См.: Материалы, с. 39–41].

Нижеследующий анализ именно этой части акта убедит читателя — это действительно другая странгуляционная борозда.

При кажущейся внешней неопределенности, увидим далее, что «другая» странгуляционная борозда на шее погибшего поэта действительно имела место!
И она «тоже» «тянулась» с четкой конкретизацией «слева вверх» и при этом «так же», как описано в акте, «терялась около ушной раковины» (но уже конкретно левой ушной раковины) «спереди»!
Загадка(?), но ее «разгадка» для любого профессионала или иного неангажированного третьего лица будет заключаться в том, каковыми же фактически (по их следам) были эти обе странгуляционные борозды!
Действительно, какая же борозда проходила «над гортанью», если «слева» она уже ушла «вверх», а от правой ушной раковины «борозда идет также вверх, к затылочной области и там теряется»?!
Следовательно, над гортанью оставила свой след, безусловно, уже (иная), точнее, «другая» странгуляционная борозда!
Таким образом, у экспертов А.Г. Гиляревского, А.В. Маслова и авторов анализируемой статьи не было никаких оснований утверждать, что странгуляционная борозда была «одиночной».
Разгадка всех «загадок» заключается в том, что «над гортанью» остался след именно от «витого» предмета, а уже парные (сдвоенные) следы, спереди и сзади левой ушной раковины, остались от сугубо узкого, уже четко «невитого», другого предмета.
Но где же затылочная часть петли и как она смыкалась с передней ее частью, если, по А.Г. Гиляревскому, после предполагаемого узла борозда якобы проходила «справа немного вверх к затылочной области», там и терялась?

Налицо абсурдная ситуация, поскольку петля «должна идти» вниз и сомкнуться с ее передней частью вокруг шеи погибшего, а не наоборот, как утверждается в акте А.Г. Гиляревского.

Реальный след на задней поверхности шеи погибшего поэта, зафиксированный (указанной выше) комиссией экспертов, отражает след «от ремня или широкой тесьмы», а задний парный след в области левой ушной раковины ясно и четко отражает след от сугубо узкого, уже «невитого», конкретно другого предмета!
Таким образом, след «от ремня или широкой тесьмы» — это уже «новая» загадка, «разгадку» которой автор уже показал частично выше и намерен подробно описать его ниже, но здесь важно отметить, что этот след не имеет своего продолжения «слева»!

Отметим также, что и след от витого предмета не имеет своего продолжения на шее погибшего в ракурсе «слева»!

Теперь коснемся обобщающего, конкретного вывода уважаемых авторов в анализируемой статье:

«Странгуляционная борозда, — уточняют они, — характерна для затягивания петли под тяжестью тела, то есть для повешения».

Заключительная часть указанного выражения, — это «спасительный круг» для экспертов А.Г. Гиляревского и А.В. Маслова!
Поскольку она изложена уже в иной, якобы «допустимой» (по мнению авторов) форме, характерной «для подвешивания» любого лица и именно при любых обстоятельствах «повешения».

Но даже в такой, весьма неопределенной форме авторы статьи «преступают» грань, предусмотренную для любого из экспертов уголовно-процессуальным законом.
Поскольку «затягивание петли под тяжестью тела» одинаково возможно и при «повешении» (кем-то кого-то), и при реальном «самоповешении».

Вывод о «повешении» в любом (из указанных) виде — прерогатива следствия, однако он может быть произведен только при наличии определенной совокупности доказательств.
То есть применение понятия «повешение» в качестве «вольного» дополнения (даже в формулировке авторов) является превышением полномочий эксперта, предусмотренных Законом.
Для того чтобы вскрылась действительная суть этих коллизий, необходимо обратиться к фотографиям из семейного архива С.П. Есениной и «морговским» фотографиям М.С. Наппельбаума, по которым явно отмечается их взаимоисключающее содержание относительно анализируемого «акта Гиляревского» [См.: Материалы, с. 146–147].
При этом необходимо учитывать, что «морговские» фотографии произведены после приведения трупа поэта «в порядок» еще на месте его обнаружения.
Но на фотографиях из семейного архива С.П. Есениной обстоятельства места происшествия зафиксированы уже другим фотографом и произведены укрупненно (См. описание ниже).
Вместе с тем, для полноты анализа, одновременно воспользуемся содержанием заключений эксперта В.В. Томилина и экспертной комиссии в составе В.Н. Крюкова, В.О. Плаксина, С.А. Никитина, С.С. Абрамова.

Итак, перед нами «морговские» фотографии тела поэта.(Поскольку (по этическим соображениям) мы не можем воспроизвести полностью «морговские» фотографии поэта, опишем их детально, в определенных ракурсах, в точном соответствии этих деталей их отображению на указанных фотографиях, которые при необходимости будут предъявлены следствию.)

Ракурс первый: отражает голову и шейную область трупа справа, которым отображена строго горизонтальная (к вертикали подвешивания), «над гортанью», странгуляционная борозда, сохранившая своим отпечатком четкий след «витого» предмета, справа и несколько спереди [См.: Материалы, с. 146].
Выше этой описываемой борозды также горизонтально, совершенно отдельно, проходят другие следы (предположительно другой борозды), возможно, от «струны», «лески» или иного другого, сугубо узкого, но уже «невитого», сдвоенного предмета.
И задняя, также горизонтальная, теперь уже от «сплошного» предмета, возможно, возникшая от ремня или широкой тесьмы.
Указанные части этой странгуляционной борозды «от ремня или широкой тесьмы» как бы «наложились» одна на другую, поскольку явно отсутствует узел соединения между ними, и никаких его следов на шее трупа не обнаруживается.

Ракурс второй: отражает шейную область трупа слева, которым также отображено несколько явных, парных (вернее, сдвоенных) следов, проходящих из-под подбородка и от шеи «сзади», сразу же вертикально, к левой ушной раковине [там же, с. 146].
Здесь мы видим два четких следа спереди от левой ушной раковины и два четких следа сзади (от этой же ушной раковины), при этом указанные следы не содержат признаков «витого» предмета и уходят строго вертикально в волосистую часть головы.

Характер описанных следов в шейной области трупа в главном (за исключением ракурса слева) совпадает с их описанием в заключениях экспертов: В.В. Томилина и экспертной комиссии в составе В.Н. Крюкова, В.О. Плаксина, С.А. Никитина, С.С. Абрамова.

Но чему же соответствует само содержание «акта эксперта Гиляревского» и конкретно поддержанное уважаемыми авторами (анализируемой статьи) его и, соответственно, их заключение?

Полагаю, ни у кого не возникнет необходимости детализировать явную «ошибочность» (вследствие ее очевидности) воспроизведенного по «акту эксперта А.Г. Гиляревского» описания шейной области трупа С.А. Есенина и действительной локализации на ней следов странгуляционных борозд по фотографиям М.С. Наппельбаума [См.: Материалы, с. 146–147], а также поскольку в нижеследующих их описаниях эти противоречия констатируются подробно и совершенно иначе.

Выступая по настоящему «делу» в качестве эксперта, А.В. Маслов утверждал: «Здесь борозда косо восходящая, где-то слева начинается, справа теряется» [Материалы, с. 40–41].
И он же в специализированной прессе [Врач. — №5. — 1991] именно во время окончания работы комиссии указывает уже на «другую» странгуляционную борозду на шее погибшего С.А. Есенина, и направление ее уже иное — «справа налево» [Материалы, с. 237].

Предположим, что «появление» ссылки на другую странгуляционную борозду в указанных статьях А.В. Маслова стало для него необходимым, поскольку он убедился в ошибочности своего ранее произведенного заключения и изменил свою позицию в описании повреждений на шее трупа С.А. Есенина, изложенном экспертом А.Г. Гиляревским (в его акте), либо согласился с действительным наличием нескольких борозд на шее погибшего поэта.
Но ведь перед экспертом А.В. Масловым стояла конкретная задача: дать профессиональную оценку акту эксперта А.Г. Гиляревского, и если выяснилось, что выводы А.Г. Гиляревского не соответствовали действительности, следовало прямо, недвусмысленно и открыто об этом заявить.

Однако перед комиссией Ю.Л. Прокушева эксперт А.В. Маслов продолжал однозначно и четко утверждать, что:
«Здесь борозда косо восходящая, где-то слева начинается, справа теряется», то есть она неравномерно вдавленная.
В этой области, где имеется перерыв, был узел» [Материалы, с. 40–41], иными словами, «голова погибшего С.А. Есенина была склонена к левому плечу».
На заключительном же заседании комиссии Ю.Л. Прокушева 27 мая 1993 года эксперт окончательно, твердо и определенно конкретизировал:

«Он уже второй раз выступает с сообщением» и «вывод, к которому он пришел, анализируя акт А.Г. Гиляревского, остается прежним», но эксперт ни слова не произнес о том, что описание прохождения странгуляционной борозды им кардинально изменено на противоположное описанию А.Г. Гиляревского и что им обнаружена другая странгуляционная борозда.

Уточняя в указанных статьях свою позицию, эксперт А.В. Маслов напрочь опровергает описание прохождения странгуляционной борозды в акте А.Г. Гиляревского.
А было ли вообще (соответствующее действующим нормативным требованиям) заключение эксперта А.В. Маслова?

Сам эксперт на заседании комиссии 24 декабря 1991 года сообщил утвердительно: «Совместно с главным медицинским экспертом Союза, директором института мы написали заключение» [Материалы, с. 38].
Но если уважаемый эксперт А.В. Маслов имеет в виду полустраничный ответ на письмо Ю.Л. Прокушева [Материалы, с. 29], то автор настоящего исследования приносит свои извинения, говоря о том, что это попросту несерьезно.

Эксперт обязан составить по выработанной форме развернутое письменное заключение, которое должно включать: вводную, описательно-исследовательскую, аналитическую и, возможно, другие части, что было бы полноценным заключением.
Возможно, так оно и обстояло, но в «Материалах…» комиссии Ю.Л. Прокушева именно такой документ почему-то отсутствует.
Анализируя взгляды на проблему судебных медиков и криминалистов, названные эксперты в сугубо профессиональном издании (Судебно-медицинская экспертиза. — №2. — 1991) совершено обосновано [См.: Материалы, с. 229–230] подчеркнули:

«Известно, что судебно-медицинские эксперты не вправе решать вопрос о роде смерти, то есть имело ли место убийство, самоубийство или несчастный случай».
«В первую очередь судебный медик обязан установить, является ли смерть насильственной или ненасильственной, то есть категорию смерти и ее причину».

Какие правильные слова! Но где же заключение экспертов, которое якобы все это содержит?

Заключение судебно-медицинского эксперта — не простая декларация, а важнейший процессуальный акт, и его производство — важнейшее, весьма ответственное процессуальное действие.
Если оценить с этих позиций все «экспертизы», проведенные по личным письмам председателя писательской комиссии, то ни одна из них не обладает таковым процессуальным статусом.
Независимо от того, что они «проводились» высокими профессионалами, выводы и оценки остаются частными мнениями этих лиц и не могут никого и ни к чему обязывать.

Отметим дополнительно, поскольку первоначальные выводы судебно-медицинского эксперта А.В. Маслова подтверждались на заседаниях комиссии, а затем как бы опровергались в его выступлениях в прессе, то, говоря с позиций Закона, какое процессуальное и доказательственное значение они теперь имеют?

Анализируя «вольности» эксперта А.Г. Гиляревского, его коллега А.В. Маслов не мог сам их допускать, чему, безусловно, «способствовали» внепроцессуальные действия самой комиссии.
Так, указанные «вольности» привели к тому, что ни А.Г. Гиляревский, ни А.В. Маслов «не заметили» следа от неустановленного (пока) предмета, проходящего через ротовую полость С.А. Есенина, зафиксированного на фотографиях М.С. Наппельбаума и на фотографии из семейного архива С.П. Есениной.

Третий ракурс (Подробный анализ повреждений в лобной части и конкретно правой глазницы трупа погибшего поэта будет осуществлен ниже, а здесь произведем осмотр повреждений области глаз, переносицы и ротовой полости в целом.) головы и лицевой части трупа С.А. Есенина анализируется уже по фотографиям из семейного архива С.П. Есениной в сопоставлении их с фотографиями М.С. Наппельбаума.
Если А.Г. Гиляревский этих фотографий М.С. Наппельбаума, возможно, не видел (или не мог их видеть), то эксперт А.В. Маслов обязан был их «заметить» и описать либо (при недостаточности для него предоставленных данных) запросить у комиссии Ю.Л. Прокушева дополнительные материалы.
Воспроизведем (фрагментарно) запись «акта Гиляревского»:
«…глаза закрыты, зрачки равномерно расширены …под левым глазом — небольшая поверхностная ссадина…».
По описанию эксперта А.М. Дегтярева, состояние области глаз выглядело так: «Глаза посажены неглубоко, причем правый глаз по выстоянию из глазницы не симметричен левому, а более западает, чем левый» [См.: Материалы, с. 104, 115].
«При исследовании оригинальной маски установлено, что ее правая половина сглажена, то есть несимметрична по отношению к левой, правый глаз посажен более глубоко, чем левый».
Но вернемся к их описанию у Гиляревского: как понимать то, что записано в акте — «глаза закрыты», тогда как на фотографии четко обозначен полуоткрытый правый глаз.
А как понимать, что «зрачки равномерно расширены», тогда как левый глаз закрыт и полностью запал в глазнице, а по утверждениям П. Лукницкого, он якобы вообще вытек?
Рот погибшего приоткрыт, четко просматриваются верхние и незначительно — нижние зубы, язык — в полости рта, за зубами, и никакого «прикуса кончика языка» не наблюдается.
По углам рта — уходящие вниз, под подбородок, следы от предположительно «витого» предмета, проходившего через ротовую полость, напоминающие следы «нижней» странгуляционной борозды от подобного же предмета на шее трупа поэта.
Если вспомнить, что в том и другом акте нет указаний на обширные порезы сухожилий в локтевом сгибе и не конкретизируется значительная рана на внешней поверхности нижней трети правой руки, а также «не замечен» след, проходящий через ротовую полость трупа С.А. Есенина, то именно поэтому утрачивается доверие и к тому, и к другому акту, при этом не возникает доверия к ссылкам на работу эксперта А.В. Маслова!
А «ссадина» под левым глазом погибшего вообще «забыта»!
Критические вопросы, вызванные расшифровкой (своего же) заключения кандидатом медицинских наук, доцентом кафедры судебной медицины медицинской академии им. Сеченова А.В. Масловым, возникали еще на заседании писательской комиссии Ю.Л. Прокушева 24 декабря 1991 года.
«Судебно-медицинский эксперт не вправе высказываться о роде смерти, — констатировал тогда эксперт А.В. Маслов, — то есть, что это убийство, самоубийство (тем более, как по настоящему делу — через повешение) или что это несчастный случай».
«Это входит в компетенцию судебно-следственных органов» (так и хочется воскликнуть: «браво»!!) однако эксперт далее все-таки продолжил:
«В акте отмечено, что на основании данных вскрытия следует заключить, что смерть Есенина последовала от асфиксии, произведенной сдавливанием дыхательных путей», но далее (как и судебно-медицинский эксперт А.Г. Гиляревский) заключил: «через повешение»?
Так возник рецидив доминантного воздействия «метки самоубийства» С.А. Есенина теперь уже на эксперта, хотя им же утверждалось, что эксперт не вправе высказываться о роде смерти.

Итак, эксперт декларирует одно, а констатирует в своих выводах уже другое!?