III. Психологический портрет С.А. Есенина

Пытаясь объяснить Логику жизни С.А. Есенина, — важно правильно представлять его реальный психологический портрет.

Последуем за основными выводами работы психолога Е.В. Черносвитова и руководителя отдела личности института социологических исследований Академии наук, профессора А.А. Зворыкина и воспроизведем некоторые положения их совместной работы [См.: Черносвитов Е.В., Зворыкин А.А. Типы личности и особенности характера человека. — М. : Наука, 1981].
В своих последующих работах [См.: Современное право. — № 4–8. — 2006] Е.В. Черносвитов персонально, а также совместно с другими авторами, утверждал, что Сергей Александрович Есенин был Гением, Великим поэтом, Выразителем русской духовности в художественных образах.

Кажется, что эти истины общеизвестны и не требуют (на первый взгляд) доказательств, что охватывало и охватывает Личность поэта, якобы, полно и всесторонне.
Однако образ С.А. Есенина был и остается всего лишь мифом, как это понимают современные психологи и психопатологи. 
Существующий образ — миф о С.А. Есенине, сложился еще при жизни поэта, этот феномен понимается автором настоящего исследования как естественный (в творческой среде) процесс, сформировавшийся под воздействием различных факторов.
Следовательно, в настоящее время является настоятельно необходимым «вскрытие сути», вернее, аналитическое «вскрытие» психологического портрета С.А. Есенина.
Именно такую конкретизацию необходимо проследить в настоящем исследовании, чтобы четко отделять многочисленные «художественные портреты» от органически целостного, единого и единственного «психологического портрета» С.А. Есенина и, наконец, исключить возможность смешения или подмены одного понятия другим.

Указанные критерии психологического портрета С.А. Есенина следует рассматривать как основу всего последующего анализа.

По утверждениям Е.В. Черносвитова, «С.А. Есенин вернулся в Москву (из известного зарубежного турне), а с ним же (прибыли) легенды о его пылкой любви к Айседоре Дункан и об их путешествии по Америке и Европе, в том числе и о (его) сумасшествии, и о попытках самоубийства» [См.: Современное право. — № 8. — 2006].
Но эти легенды — практически плод фантазии самой Айседоры, которая в большей степени заботилась о привлечении внимания к их турне, — чем об имени, достоинстве и здоровье поэта.

Теперь о персоналиях, которые эти легенды поддерживали.

«Первым был друг знаменитого венского психоаналитика Зигмунда Фрейда и приятель Алексея Максимовича Горького, цюрихский профессор психиатрии, эмигрировавший из Швейцарии в СССР в конце 1920 годов, Иван Борисович Галант.
Вторым — «красный профессор психиатрии», одним из первых признавший советскую власть и активно с нею сотрудничавший, Петр Борисович Ганнушкин». По данным Е.В. Черносвитова, П.Б. Ганнушкин консультировал С.А. Есенина четыре раза — в период с конца декабря 1923 по 21 декабря 1925 года.
Ганнушкин выставлял Есенину самые разные психиатрические диагнозы.
«Когда Есенин, поскользнувшись на обледенелом тротуаре у дома №4 по Брюсовскому переулку, упал и поранил руку стеклом, он попал в Шереметьевскую больницу, а затем его перевели в Кремлевскую, где Ганнушкин был консультантом».
После этого шрамы на запястье левой руки его «доброжелатели» неизменно связывали с (его) попыткой перерезать себе вены, — и именно эти шрамы значатся в акте А.Г. Гиляревского.
«Безусловно, он (Ганнушкин) спасал его от преследования и суда, предоставляя убежище в психиатрической больнице и тем самым «реабилитируя» перед властями как психа. Однако при этом он (вынужден был) и обращался с ним как с психически больным», — констатирует Е.В. Черносвитов [См.: там же].
Но «доброжелатели» С.А. Есенина все это выдавали и выдают до настоящего времени «за чистую монету»!
И.Б. Галант даже написал книгу, посвященную С.А. Есенину, которая называлась «Гений и безумие».
Занимаясь в психиатрическом кружке под руководством Галанта, Е.В. Черносвитов сделал доклад: «О так называемом бреде преследования С.А. Есенина», где пытался доказать, что «никаким бредом наш великий поэт не страдал» [См.: там же].
На что И.Б. Галант, по словам Е.В. Черносвитова, заметил: «Знаешь, я уже спорил с одним психиатром, который считал, что «психическое здоровье Есенина не вызывает сомнения».

«Это был мэтр европейской психиатрии Пьер Жане», — подчеркнул И.Б. Галант.

Этот же И.Б. Галант в 1926 году писал: «Когда …авторы статей, посвященных памяти погибшего поэта, задавали себе вопрос о возможных причинах, побудивших его погубить жизнь, то они, в общем, отказывались от неблагодарного труда найти «последнюю причину» самоубийства Есенина…».
«А между тем появившаяся недавно в печати, — продолжал И.Б. Галант, — поэма Сергея Есенина «Черный человек» …едва ли может еще кого-нибудь заставить сомневаться в том, что поэт страдал тяжелой душевной болезнью».

Именно с учетом этого предпримем попытку беспристрастно оценить самый главный источник «аргументации» ревнителей вымышленного «самоубийства» поэта — его поэму «Черный человек» [См: Сергей Есенин: полн. собр. соч. — М.: Олма-Пресс, 2004. — (Золотой том). — С. 250].

Мало кто-либо обращал внимание на время начала и завершения этой поэмы, на расстановку знаков препинания при изложении «монолога», превращенного самим же поэтом в «диалог» с (якобы) «черным человеком», и на то, что был ли, хотя бы в предполагаемом отражении, этот самый «черный человек».

Прежде всего, необходимо вспомнить, что на Руси реально существовал ритуал гадания о своей судьбе «на зеркале» (при свечах, зажигаемых человеком в черном одеянии, именно, в полночь, в абсолютно темной комнате), в котором, якобы, появлялся «черный человек».
Одновременно вспомним, что выдающийся русский фольклорист А.Н. Афанасьев в своей фундаментальной работе «Мифы, поверья и суеверия славян», с исключительно характерным подзаголовком «Поэтические воззрения славян на природу» также ссылается на этот ритуал, чем оставил для потомков упоминание об этом существовавшем поверье, этом ритуале гадания [75].

В своей вступительной статье к названому фундаментальному труду Издатель подчеркнул особо: «Без «Поэтических воззрений» невозможно представить не только российскую фольклористику, но и художественную литературу».
Мифы и предания, собранные А.Н. Афанасьевым, привлекали П. Мельникова-Печерского и А.Н. Островского, А. Блока и В. Хлебникова, С. Есенина (что для нас особенно важно), А. Ремизова и других [См. вступительную статью к указанной работе].
В названой работе появляющегося якобы при гадании в зеркале «человека» называют «темным человеком», а у С.А. Есенина этот художественный образ приобрел образ «черного человека», как и у других великих творцов этого поэтического образа.

Говоря об этой своей вещи (поэме «Черный человек»), С.А. Есенин не раз упоминал о влиянии на ее создание пушкинского «Моцарта и Сальери» [См: Сергей Есенин: полн. собр. соч. — М.: Олма-Пресс, 2004. — (Золотой том). — С. 774].

Иначе говоря, этот образ применен С.А. Есениным корректно.

Но для нас архиважным является то, что А.Н. Афанасьев точно воспроизводил именно «Поэтические воззрения славян на природу», что особенно важно для настоящего исследования и чему, собственно, была посвящена эта фундаментальная работа.
Таким образом, еще на уровне глубокого подсознания: «Отдаленные предки наши, круг понимания которых ограничивался внешней материальной средой, разделяли (окружающие их явления духовной сферы) на две противоположные силы».
Сам же С.А. Есенин эту внутреннюю, органически неразделимую душевную двойственность [Здесь и ниже см: Сергей Есенин: полн. собр. соч. — М.: Олма-Пресс, 2004. — (Золотой том). — С. 48] поэтически выразил так:

«Храня завет родных поверий —
Питать к греху стыдливый страх…»

Ничего «черного» великие творцы этого поэтического образа именно «от себя» не вносили, в том числе не внес ничего «от себя» и С.А. Есенин!
Сергей Александрович Есенин, как известно, родился и рос в весьма набожной и отчасти суеверной народной среде, что могло (и действительно отразилось) на его творчестве, и что, в особенности, красноречиво выражает его ранняя поэзия.
С.А. Есенин был глубоко знаком с народными обрядами, гаданиями, преданиями и всякой «былью-небылью», что входило составной частью в Образность его творчества, и, одновременно, составляло его «Поэтическое воззрение на природу».
Но в реальной жизни ни он, ни кто-либо из гадавших или слышавших из уст других содержание этих гаданий не были непременно и (уж точно от этого) не становились больными людьми.
Хотя, возможно, при гадании об этом и шла речь, но поскольку все и всеми осознавалось в таком гадании двойственно (внешне как бы к реальным, но внутренне все-таки как к воображаемым «видениям»), безусловно, и именно болезненного раздвоения личности не происходило.
Современные психопатологи считают, что эти «как бы реальные», но все-таки воображаемые «видения» являются продуктом самовнушения человека, то есть отражением процессов, протекающих «в его подсознании».

Именно этот ритуал воспроизводится в указанной поэме С.А. Есенина с воображаемым самим же поэтом участником этого монолога-диалога, с «черным человеком», то есть со своим же отражением в затемненном зеркале.

По народному преданию, гадание на зеркале якобы обязательно заканчивалось (в своем апофеозе) повреждением зеркала либо лица гадавшего.
Конкретно, так и этим заканчивается (что мы подчеркиваем особо) поэтическое воспроизведение указанного ритуала в поэме С.А. Есенина «Черный человек»:

«Черный человек!
Ты прескверный гость.
Это слава давно
Про тебя разносится».
Я взбешен, разъярен,
И летит моя трость
Прямо к морде его,
В переносицу…
…Месяц умер,
Синеет в окошко рассвет.
Ах ты, ночь!
Что ты, ночь, наковеркала?
Я в цилиндре стою.
Никого со мной нет.
Я один…
И разбитое зеркало…

Не больное воображение, а реальное зеркальное отражение самого себя и поэтический монолог (художественно подавае-мый как диалог) самого поэта с самим собой — вот фактическая суть описанного в названой поэме С.А. Есенина ритуала гадания.

И каково было конкретное содержание этого монолога-диалога, не имеет никакого реального значения.

По данным есениноведов [См.: Пашинина В.С. Неизвестный Есенин: литературно-историческое исследование. — К.: Деркул, 2007. — 592 с. — С. 390], реальным прототипом участника названного монолога-диалога, в воображении С.А. Есенина, выступал (никто иной как) Л.Д. Троцкий, изображенный художником Ю. Анненковым в абсолютно черном (кожаном) одеянии.
Вот почему первоначальный вариант этой поэмы С.А. Есенина именовался «Человек в черной перчатке», а последний вариант назван поэтом «Черный человек»!
Оставим право художественного вымысла (воображения) за поэтами, в этом и состоит суть их поэтического творчества!

Обратимся к свидетельствам современников С.А. Есенина (конкретно к фактическим данным, содержащимся в заявлении Д.М. Ушакова):
«Особенно часто он (С.А. Есенин) повторял одно очень сильное, но чуждое ему по существу, стихотворение «Черный человек», над которым он работал два года» [Здесь и ниже см: Сергей Есенин: полн. собр. соч. — М.: Олма-Пресс, 2004. — (Золотой том). — С. 756].
Замысел создания этой поэмы относился ко времени зарубежной поездки поэта по странам Европы, значит С.А. Есенин работал над этой поэмой с 1923–24 года (независимо от того, что она подписана 14 ноября 1925 года), и ее поэтический образ оставался все это время неизменным, хотя содержание поэмы совершенствовалось [См.: Сергей Есенин: полн. собр. соч. — М.: Олма-Пресс, 2004. — (Золотой том). — Примечания. — С. 774].
Обратим также внимание на важнейшее утверждение Д.М. Ушакова, что содержание поэмы «Черный человек» было «чуждое ему (С.А. Есенину) по существу».

В тексте поэмы выделены кавычками слова:
«Черный человек! Ты прескверный гость. Эта слава давно про тебя разносится», — следовательно, сам ритуал гадания и слава о «прескверном госте», «черном человеке» поэту были известны давно, и возникло все это «не вдруг» (якобы как следствие болезненности поэта), а в процессе длительного поэтического творчества.
Это опровергает вымыслы «доброжелателей» С.А. Есенина о том, что написание поэмы непосредственно предшествовало и стало спонтанным поводом к суициду, и якобы в ней буквально отразилось его болезненное психическое состояние.
Совершенно не случайно, указанные строки были выделены поэтом кавычками, — «имажинист» С.А. Есенин, говорил иносказательно и акцентировал на этом внимание.
Такой поэтический прием поэт применял и ранее: вспомним «Ключи Марии», когда сам автор пояснял в своем примечании, что «Мария» на языке хлыстов шелапутского толка означает душу [См.: Сергей Есенин: полн. собр. соч. — М.: Олма-Пресс, 2004. — (Золотой том). — С. 350].
Когда непосвященный человек читает «Ключи Марии» он едва ли догадывается, что речь идет о человеческой душе, более того, о «ключах» к ней.
Именно таким образом искусство, в понимании С.А. Есенина, «выступает как ключ к душе народа» [См.: Сергей Есенин: полн. собр. соч. — М.: Олма-Пресс, 2004. — (Золотой том). — Примечания. — С. 779].

Итак, в поэме С.А. Есенина «Черный человек» не все лежит на поверхности.

В письме из Ташкента (май 1921 года) Иванову-Разумнику С.А. Есенин писал: «Не люблю я скифов, не умеющих владеть луком и загадками их языка. Когда они посылали своим врагам птиц, мышей, лягушек и стрелы (в том числе, персидскому царю) Дарию, нужен был целый синедрион толкователей».
«Искусство должно быть в некоторой степени тоже таким». «Я его (язык и искусство скифов) хорошо изучил, обломал и потому так спокойно и радостно называю себя и моих товарищей «имажинистами».
Но, если в указанной выше поэме С.А. Есенина все понимать буквально, то следует вспомнить слова А.С. Пушкина:

«Над вымыслом слезами обольюсь»!

Именно «над вымыслом», что, возможно, и в действительности они оба «обливались слезами», реально или пророчески предвидя свое личное будущее и будущее своего народа.
Загадочный «черный человек» в поэме С.А. Есенина — это явно и, безусловно, от классиков, обращались к этому же (или подобному) образу и другие Великие творцы.
И никто из них не подозревался в каких-либо психических аномалиях либо в том, что этот «человек» буквально выражал их действительное личное состояние.
Значит, художественная образность — это одно, а психологическое состояние самого поэта — это, безусловно, совершенно другое!
«Ни один из героев Шекспира не отражает ни психического склада, ни особенности личности автора. В самых интимных творениях гения, сонетах, среди его героев, как минимум, представлены четыре типа личности».
Что же касается времени окончания поэмы (А.С. Есенина) — то оно еще раз подчеркивает ее символизм, поскольку завершилось ее написание в канун Рождественского поста, в течение которого православные верующие «облегчают» постом не только свое тело, но и свою душу.
Вот чем, как представляется автору настоящего исследования, и были вызваны упомянутый ритуал гадания и монолог-диалог поэта с самим собой. (Автор был «ознакомлен» (в детстве) своими предками с этим ритуалом, из 30 годов ушедшего века, и считает это подтверждением своей точки зрения.)
По новейшим данным (выступление 24 февраля 2009 года на телеканале «Россия» директора Института мозга РАН Святослава Медведева), необычность поведения возможна у любой личности, в особенности у гениальной, что отнюдь не является признаком и следствием каких-либо психических заболеваний.
Однако вернемся к позиции Е.В. Черносвитова, по вопросам «построения» психологического портрета С.А. Есенина, который пришел к выводу, что имели и продолжают иметь место «ошибки двух видов»:
1. Если в роду были психически больные (а разве на свете когда-либо существовал род без таковых (?)), то личность, которую не могут «понять», называют сумасшедшей, или, как «мягко» называл П.Б. Ганушкин С.А. Есенина, «пограничной»;
2. Научный — со времен великого психолога, криминолога и генетика (до сих пор нереабилитированного) ученого Ф. Гальтона — термин «мутация» в обыденной психологии фигурирует только с одной стороны, то есть как вырождение.
«На самом деле, — подчеркивал Ф. Гальтон, — есть отрицательная мутация — вырождение, и положительная мутация. «Гении» — суть положительная мутация».

Вот та основа, на которой возник и продолжает жить «миф» С.А. Есенина, а его Гениальность в совокупности с его Поэтичностью и проникновенной Образностью (в выражении русской духовности) образует его психологический и одновременно художественный портрет.

Если Поэтичность и Образность есть суть художественности портрета С.А. Есенина, то и они же, будучи порождением его Гениальности есть ее «дух», а все эти составляющие в органической их совокупности — «плоть» мифа о нем.
Здесь необходимо произвести акцент: именно «мифа», но не его действительного и реального психологического состояния.

И если в личности Сергея Александровича Есенина действительно присутствовали элементы ее «мутации», то, безусловно, это элементы его Гениальности.

Повторим за Е.В. Черносвитовым: Сергей Александрович Есенин был гениальным поэтом, выразителем истоков русской духовности в неподражаемых художественных образах.
В подтверждение этой именно русской духовности и сыновней любви к Родине звучали и звучат сегодня его же слова:

Но и тогда,
Когда во всей планете
Пройдет вражда племен,
Исчезнет ложь и грусть, —
Я буду воспевать
Всем существом в поэте
Шестую часть земли
С названьем кратким «Русь».

Невозможно представить, что найдется хотя бы один человек на планете Земля, который, будучи предельно честным, смог бы отнести эти величайшие слова поэта к «больным», неадекватным эмоциям!
Напомним в связи с этим слова выдающегося театрального актера (с мировым именем) В.И. Качалова [См.: Сергей Есенин: полн. собр. соч. — М.: Олма-Пресс, 2004. — (Золотой том). — С. 591], который произнес тогда:
«Пьем, — говорю, — за Есенина. …Нас было за столом человек десять. Это было два — два с половиной часа ночи с 27-го на 28-е декабря (1925 года). …Не знаю, да, кажется, это не установлено, жил ли, слышал ли еще нас Сергей в ту минуту, когда мы пили за его здоровье».

Даже в минуту гибели, видимо, по Божьему проведению, благодарные соотечественники вспоминали великого поэта.

Сам же поэт определил свое высокое служение людям так:

Быть поэтом — это значит тоже,
Если правды жизни не нарушить,
Рубцевать себя по нежной коже,
Кровью чувств ласкать чужие души.

А навет о его «самоубийстве», намеренно прикрываемый «пороками» наследственности, и якобы его «суицидальные порывы» — заведомо злонамеренная неправда (если не выразиться иначе), распространяемая с целью оправдания «софизма Гиляревского»!