IV.2. Общие процессуальные позиции прокуратуры

Весь комплекс указанных выше обстоятельств, возникших вопросов и приведенных на них ответов подтверждает главный вывод: налицо имитация самоубийства С.А. Есенина.

В связи с чем воспроизведем позицию члена комиссии Ю.Л. Прокушева, в прошлом следователя Э.А. Хлысталова:
«Ни одно должностное лицо, я имею в виду судебно-следственные органы, не сделало официального заявления, и нет (никакого процессуально обязательного) постановления о том, что Есенин С.А. покончил жизнь самоубийством» [52].
Действительно, в каком процессуальном документе конкретно и недвусмысленно применено правовое понятие «самоубийство» и как оно действительно соотносится с фактом смерти С.А. Есенина? Прав Э.А. Хлысталов: никто и нигде в «деле» по факту гибели С.А. Есенина не использует понятие «самоубийство», оно лишь предполагалось дознанием и следователем либо осознано и «молчаливо» утверждалось в выводе эксперта А.Г. Гиляревского — «через повешение».

Можно полагать, что у дознания и следователя так бы и не появилось «оснований» к прекращению дознания, если бы при этом эксперт А.Г. Гиляревский не создал свой «софизм».
Таким образом, выводы дознания и следователя сооружены на как бы квазиоснованиях, говоря попросту, на предположениях всех без исключения лиц, утверждавших либо продолжающих утверждать самоубийство поэта.
Тем более что дознание прекращено не за отсутствием «события преступления», а «за отсутствием состава» преступления (само событие преступления как бы и было, но оно якобы не содержало юридического состава)?!
Как отмечено выше, по своему содержанию понятие «самоубийство» лишь вторично связано с другим понятием, «повешение», которое предполагает одновременно и убийство через повешение кем-то кого-то и убийство самого себя, то есть данное понятие объективно содержит в себе двоякий смысл.

Именно в этой двусмысленности и применил данное понятие судебно-медицинский эксперт А.Г. Гиляревский, чем и создал свой «софизм»! Вот отсюда идут все осознанные и неосознанные «заблуждения» причастных к «делу» лиц, повторяющих за А.Г. Гиляревским коварное выражение «повешение».

Выходит, те или иные лица (заведомо для них) осознано утверждали «самоубийство поэта через повешение» и ничего более.

И соответственно этому они действовали и действуют в отношении факта гибели С.А. Есенина, намеренно забывая, что «повешение» может осуществляться и «кем-то кого-то».

«Я внимательно читал документы, — продолжил Э.А. Хлысталов, — но так и не знаю, кто установил самоубийство Есенина, милиция вела себя очень хитро, а тем временем журналисты лили грязь. Все было сделано частными лицами» [Материалы, с. 15].

Впоследствии примерно то же самое наблюдалось и в ходе работы комиссии Ю.Л. Прокушева, то есть все то, что было осуществлено комиссией без возбуждения уголовного дела — это, по своему существу, есть мнение или заключения частных лиц, и поэтому их выводы и оценки не могут никого и ни к чему обязывать.

Подводя итог своей «экспертной» деятельности (на заключительном заседании писательской комиссии Ю.Л. Прокушева) 27 мая 1993 года, эксперт А.В. Маслов заявил: «Ни в одной из публикаций Института судебной медицины не было сказано, что это убийство, самоубийство или несчастный случай.

Потому, что это не входит в пределы нашей компетенции».
Мы обязаны были установить только причину смерти. …Мы установили, что смерть (С.А. Есенина) насильственная, и установили причину смерти» [Материалы, с. 184].
Да, в трудах института такого не публиковалось, но в выводах и оценках самого А.В. Маслова такие утверждения присутствовали, если вернуться к его заявлениям на этом и других заседаниях комиссии [Материалы, с. 29, 39].

Заявление означенной выше позиции Э.А. Хлысталова (как бывшего следователя) совершенно обосновано, поскольку прокурорско-следственные работники, будучи профессионалами, достоверно знали и знают о чем идет речь.

Безусловно, Эдуард Александрович (светлая ему память) догадывался, что «секрет скрыт» в акте А.Г. Гиляревского, который одним лишь вольным дополнением «через повешение» к своему заключению закрыл (на десятки лет) доступ к правосудному разрешению «дела».
И никому не потребовалось реально проводить следствие, делать какие-либо заявления либо выносить, как предусмотрено в настоящее время, предписываемые Законом [п. 2, ст. 124 УПК РФ] обязательные постановления.

Возможно, такое отношение к Закону и «устраивает» прокуратуру, но это не устраивает Истину, а главное — живущих еще родственников поэта и многочисленных граждан России.
Все они продолжают верить в справедливость, то есть в возможность реализации их конституционных прав!

Не получив понимания в качестве члена писательской комиссии Ю.Л. Прокушева, Э.А. Хлысталов опубликовал свои сомнения в свободной печати [См.: Пр. 2, п. 2/2, с. 50–51]:
«Акт написан на простом листе бумаги без каких-либо реквизитов, подтверждающих принадлежность документа к медицинскому (экспертному) учреждению.
Он не имеет углового штампа, гербовой печати, подписи главного врача или заведующего отделением больницы, отсутствует регистрационный номер.
Такой важный документ (не только касательно С.А. Есенина, а любого другого лица) судебно-медицинский эксперт обязан был выполнить в двух и более экземплярах.
Подлинник направляется в милицию, а копия обязательно должна была остаться в делах больницы».
«Судмедэксперт А.Г. Гиляревский обязан был осмотреть труп и указать на наличие телесных повреждений, отметив время их причинения, наличие или отсутствие причинной связи с наступлением смерти»…
«Выводы в акте не учитывают полной картины случившегося, в частности, не отмечается такой важной детали, как потеря погибшим крови». «Судмедэксперт отмечает, что «покойный в повешенном состоянии находился продолжительное время».
«В этой связи целесообразно обратиться к «заключению» неустановленного пока врача, который на месте происшествия указал давность наступления смерти»…

Теперь, когда полностью раскрыты все эти сомнения Э.А. Хлысталова и совокупностью доказательств объяснена их фактическая и правовая суть, сможет ли кто-либо из прокуроров опровергнуть их либо дать им иное объяснение?

Однако, судя по предшествовавшим ответам и сложившейся позиции прокуратуры, и настоящее исследование может также остаться просто незамеченным.
Но такая позиция не может существовать вечно, если не Закон (что звучит кощунственно), то жизнь, безусловно и неотвратимо, заставит прокуроров ее изменить.

Повторим за Э.А. Хлысталовым, что вот уже более восьми-десяти лет прокуратура бывшего Советского Союза, а теперь Российской Федерации занимает позицию «стороннего наблюдателя» обстоятельств смерти С.А. Есенина.
Вместо того, чтобы возбудить уголовное дело, провести обстоятельное и объективное следствие, — Прокуратура ограничивается завуалированными частными мнениями ее работников.
Форма «частного мнения» заключения старшего прокурора Генеральной прокуратуры РФ Н.Н. Дедова [53], негласно избрана вопреки требованиям Закона, поскольку ему было, безусловно, известно, что невозможно, даже противоправно, проводить следственные действия (многочисленные экспертизы) без возбуждения уголовного дела.
Позицию «частного мнения» завуалировано поддерживало и руководство Генеральной прокуратуры [См.: Материалы, с. 162] и именно тогда, когда помощник Генерального прокурора, государственный советник юстиции М.Б. Катышев утверждал заключение прокурора Н.Н. Дедова.

Такие «заключения» прокуроров (в принципе) возможны, но только для «внутреннего» прокурорского использования, которые, однако, обязательно должны являться составной частью уже возбужденного уголовного дела.
Следует подчеркнуть, что внутреннее, корпоративное (писанное и неписанное) нормотворчество прокуратуры запрещает прокурорам публично выражать свое, именно частное мнение.
Это недопустимо, поскольку таковое мнение становится непреодолимым препятствием для возможного (непредвзятого) следствия. И оно же абсолютно исключает возможность всестороннего, полного и объективного исследования обстоятельств дела.

Поэтому указанное выше «заключение» прокурора Генеральной прокуратуры РФ Н.Н. Дедова [54] в действительности носило и носит характер сугубо «частного мнения», поскольку оно было проведено всего лишь по частному письму (?!) всего лишь председателя писательской комиссии Ю.Л. Прокушева и осуществлено прокурором без каких-либо (на то) специальных полномочий, установленных Законом.

И это, действительно, стало непреодолимым препятствием в движении «дела» по факту смерти С.А. Есенина.

Комиссия Ю.Л. Прокушева (под влиянием высокого должностного положения указанных прокуроров) беспрекословно приняла их «заключение» за основу своих действий и свернула свою почти четырехлетнюю работу.

Каковой же была конкретная позиция прокурора Н.Н. Дедова по факту гибели С.А. Есенина?

Вот ее главные (явно противоправные) оценки и выводы:

«При исследовании трупа допущен ряд дефектов, — обнаружил прокурор, — не исследована одежда, не описаны трупные явления, не исследованы мягкие ткани, не указана давность наступления смерти».
Иными словами, не исследованы важнейшие обстоятельства гибели поэта.

Следует особо акцентировать: то, что прокурор называет «дефектами», в действительности должно составлять неотъемлемую часть каждого судебно-медицинского исследования трупа, тем более выступать особо важными доказательствами при обстоятельствах, подобных гибели С.А. Есенина.

«Однако, — продолжил далее прокурор, — отмеченные дефекты существенного значения для решения вопроса о причине наступления (смерти поэта) не имели» [55].
Выводы прокурора «о несущественности» обнаруженных «дефектов» и «о причине наступления смерти» С.А. Есенина, безусловно, сформулированы на основе противоправных оценок акта судебно-медицинского эксперта.

И это стало «возможным» лишь только потому, что названый прокурор (Н.Н. Дедов), без сомнения, всецело находился под воздействием «софизма Гиляревского», но объективно абстрагироваться от названого комплекса не смог, возможно, с учетом окружающей его действительности или реально не имел такой возможности.

«Более того, — признается прокурор, — как свидетельствует существующая и в настоящее время практика работы органов следствия и дознания, такие нарушения нередко допускаются при очевидности «ненасильственной» смерти».

Возникает необходимость спросить прокурора:

«Кем же устанавливается «очевидность ненасильственной смерти, на основании каких конкретных норм уголовно-процессуального, либо иного права и как именно устанавливается эта “очевидность”, тем более ее заведомая “ненасильственность”»?
Это означает, что прокурор исключительно «своей властью» допускает подчинение законности целесообразности и свою обязанность доказывания, как и любой своей позиции в уголовном процессе, перекладывает на граждан.

Вот как именно и с какой аргументацией прокурор обосновывал эту свою позицию:

Объективных доказательств того, что версия о самоубийстве С.А. Есенина «не» была очевидной», якобы не приводится.
Но именно она якобы «не была очевидной» для его знакомых: Устиновых, Эрлиха, других лиц, в том числе и присутствовавших при осмотре трупа.
А кто присутствовал — авторами публикаций не приводится [См.: Материалы, с. 170].

Как все просто: кричащие нарушения Закона, которые оцениваются прокурором всего лишь в качестве «дефектов», и которые, как утверждается при этом, не имеют существенного значения составили доказательственную основу дознания!?
А отсутствие у граждан (авторов публикаций) доказательств того, что версия о самоубийстве С.А. Есенина «не» была для них «очевидной», для прокурора стало краеугольным камнем.
И все это — тогда, когда «установление (той самой) очевидности» по этому и любому другому уголовному делу возлагалось всегда на прокурора и следственные органы.

А кто по Закону обязан все это делать, разве обязанность доказывания когда-либо была возложена на граждан?!
И кто и как установил факт «очевидности ненасильственной смерти» С.А. Есенина?

Продолжим откровения прокурора: «Как свидетельствует существующая и в настоящее время практика работы органов дознания и следствия, такие нарушения нередко допускаются при очевидности «ненасильственной» смерти»?!

Повторим вновь, все восемьдесят (с лишним) лет никто не проводил и не пытается проводить следствие «по его делу»!?
Действительно, о какой полноте и всесторонности можно вес-ти речь, если мнение, версии и приводимые аргументы оппонентов (Ф.А. Морохова, Э.А. Хлысталова, Н.К. Сидориной, С.С. Куняева и др.) отброшены одним лишь словом прокурора об их якобы «некомпетентности» и, более того, об их «дилетантстве» [58].

Можно ли согласиться с такой категоричной и безответственной оценкой прокурора, когда утверждается, что патофизиолог, профессор, доктор медицинских наук Ф.М. Морохов «некомпетентен» в медицине, или некомпетентным являлся следователь Э.А. Хлысталов, либо также «некомпетентен» в своей сфере деятельности судебно-медицинский эксперт Е.В. Черносвитов?

Личное, но одновременно как бы служебное отношение прокурора Н.Н. Дедова к указанным и другим оппонентам официальной версии гибели С.А. Есенина отражено в его письме комиссии от 26 мая 1993 года [См.: Материалы, с. 352], которое будет приведено ниже почти дословно.

Отметим, что еще в марте 1989 года доктор медицинских наук, профессор Ф.М. Морохов сделал публичный доклад «Последние дни жизни Есенина». В этом докладе профессор категорически утверждал, что поэт был убит и «не может быть речи» о самоубийстве С.А. Есенина [59]. Таким образом, комиссия и, безусловно, прокуратура знала позицию оппонентов, но в своей деятельности просто «не заметила» или намеренно проигнорировала ее, а ведь профессор Ф.М. Морохов говорил о порочности «акта» А.Г. Гиляревского.

Негативные последствия такого подхода прокуратуры к позиции оппонентов стали вполне очевидными в ходе указанного анализа ее отношения, изложенного выше в настоящей работе.
В таком же ключе можно говорить и о «полноте» исследования обстоятельств гибели С.А. Есенина по материалам работы комиссии Ю.Л. Прокушева, но если отсутствует всесторонность и полнота, то и не приходится говорить ни о какой объективности.

Прокуратура «как бы не замечает» незаконности не только в своих действиях, но и в действиях других лиц.
Проведенные по просьбе комиссии Ю.Л. Прокушева многочисленные «экспертизы» осуществлялись без возбуждения уголовного дела, с грубыми нарушениями процессуальных прав граждан, а это значит, что они повлекли за собой существенные нарушения уголовно-процессуального Закона.

Конкретно, все «экспертизы проводились без соблюдения прав родственников С.А. Есенина (имевших право быть признанными потерпевшими и при отсутствии реальной возможности обеспечения их прав), без предупреждения каждого из «экспертов» об ответственности за дачу ложных заключений.
Таким образом, все вышеупомянутые заключения [60] являются всего лишь частными мнениями проводивших их лиц и не могут никого и ни к чему обязывать.
Тем более недопустимо (как утверждается комиссией Ю.Л. Прокушева), что с их учетом стало возможным сделать окончательный вывод о «самоубийстве» С.А. Есенина.
Более того, эти «экспертные заключения» [61], буква в букву, повторяют за А.Г. Гиляревским: «…смерть Есенина наступила от асфиксии, произведенной сдавливанием дыхательных путей “через повешение”».
Иными словами, указанные «экспертные комиссии», будучи полностью независимыми (от Закона) точно таким же образом (как и А.Г. Гиляревский) присвоили себе право производства не входившего и не входящего в их компетенцию вывода о том, что смерть С.А. Есенина наступила от асфиксии — «через повешение», подменяя, тем самым, органы дознания и возможного следствия.

Но при этом указанные «экспертные комиссии» полностью находились (и продолжают находиться) «в магическом круге»: под абсолютным и полным влиянием «софизма Гиляревского».

В качестве обобщения автор настоящего исследования считает себя вправе полагать, что своим «безучастным созерцанием» прокуратура создала прецедент, когда общественная структура (писательская комиссия Ю.Л. Прокушева) подменила собою всю систему расследования уголовных дел.
В этой связи совершенно был прав тогда еще кандидат в президенты первый вице-премьер Правительства РФ, а теперь Президент Российской Федерации Д.А. Медведев, заявивший на гражданском форуме 22-го января 2008 года:

«Россия является страной правового нигилизма»!

Обращаясь к читателям, прошу разрешить автору выразить мысли «к слову».

С 16 на 17 июля 2008 года на телеканале НТВ состоялась передача об идентификации останков Цесаревича Алексея и Великой княжны Марии.
Оставить без внимания это действительно историческое событие нельзя, поскольку прокуратура действовала и в этом случае так же, как и в случае по факту смерти С.А. Есенина.
Великая княгиня Мария Романова, как можно (с уверенностью) полагать, также не признавалась потерпевшей (поскольку действовала исключительно по своей инициативе) со всеми вытекающими из этого правовыми последствиями!?
Не вникая в тонкости и обоснованность прозвучавших на передаче выводов, хочу обратить внимание читателя только на заявление старшего прокурора-криминалиста Генеральной прокуратуры Российской Федерации В.Н. Соловьева.
Было сказано почти то же, что уже ранее звучало по поводу гибели С.А Есенина [Материалы, с. 353], а именно:
«Я веду следствие по факту гибели тех людей, что нашли свое место в краю мертвых под шпалами посредине проселочной дороги, ведущей из Екатеринбурга в Коптяки …(где были обнаружены) кости последнего российского императора Николая II, его семьи и слуг, сознательно разделивших судьбу царя».
А когда и кем возбуждалось дело и как проводилось следствие, если одной из наследниц престола Великой княгине Марии Владимировне Романовой было отказано в реабилитации ее откровенно убиенных предков?
Будем объективны: насколько было известно российскому народу (и всем профессионалам), никаких сведений о следствии по делу об убийстве царской семьи нигде не публиковалось.
Никому не известно до настоящего времени, а возбуждалось ли указанное уголовное дело и велось ли по нему следствие.
Это дает основание полагать, что следственные действия (экспертизы) проводились так же, как и по «делу» С.А. Есенина, то есть без возбуждения уголовного дела.
Вот почему Великая княгиня Мария Романова в течение ряда лет не могла добиться реабилитации своих предков, поскольку самой же прокуратурой утверждалось, что никто и никого из членов царской семьи (оказывается) и не репрессировал.
Прошу вдуматься: оказывается, откровенное, известное всему человечеству лишение жизни почти всех членов Августейшей семьи не есть репрессия!?
А если бы было возбуждено уголовное дело, то комплекс этих и других проблем был бы решен процессуально законно, в рамках возбужденного уголовного дела, но дела о реабилитации царской семьи рассматривались исключительно и только по заявлениям Великой княгини — Марии Романовой.

Однако справедливость все-таки восторжествовала!
1-го октября 2008 года Президиум Верховного Суда Российской Федерации признал расстрелянных членов царской семьи «жертвами политических репрессий», что является законным.
При этом в программе 1-го канала центрального телевидения 15 января 2009 года было сообщено, что «расследование о гибели царской семьи завершено за истечением сроков давности!».
Как видим, Президиум Верховного Суда Российской Федерации буквально физически «подвинул» Генеральную прокуратуру с ее неправовой, нигилистической и незаконной позиции.
Это, будучи по простым человеческим понятиям, правильным, якобы олицетворяет собой справедливость, хотя профессионалы, как можно полагать, настаивали на полной и безусловной правовой реабилитации всей Августейшей семьи.
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Кирилл подтвердил твердую позицию Церкви в вопросе о «Екатеринбургских останках», когда 17-го апреля 2010 года посетил монастырь во имя Святых царственных страстотерпцев в урочище Ганина Яма близ Екатеринбурга [См.: Русский Вестник. — № 9. — 2010. — С. 9], где «в июле 1918 года огнем и серной кислотой были уничтожены тела членов царской семьи и их верных слуг».
«Таким образом, можно констатировать, — пишет автор статьи, — что активная информационная кампания, предпринятая следователем (прокурором Генпрокуратуры РФ) В.Н. Соловьевым и небольшой группой поддерживающих его ученых и цер-ковных бюрократов по изменению позиции Церкви провалилась».

Итак, можно «до второго пришествия» и так же «нудно» доказывать неправомерность ничем не обоснованного, «голого» отказа в возбуждении уголовного дела по факту гибели С.А. Есенина.
Но ведь и в случае откровенного убийства царской семьи все лежало на поверхности, мешал лишь сложившийся в практике работы Генеральной прокуратуры правовой нигилизм.
Устами прокурора Н.Н. Дедова, нигилизм прокуратуры по вопросу исторически необходимого расследования и выяснения действительных обстоятельств гибели великого русского поэта, С.А. Есенина, выразился в следующем:

«Изучение многочисленных публикаций авторов версий убийства С.А. Есенина, — заявил прокурор Н.Н. Дедов, — вызвало у меня подозрение в их небескорыстности.
По существу в ряде публикаций содержатся оскорбляющие честь и достоинство предположения, особенно в отношении профессора Гиляревского», — утверждал прокурор.

Вот что оказывается главное в мнимом «оскорблении» лица, намеренно создавшего свой, противоправный, «софизм».

И далее прокурор продолжил: «К сожалению, авторы таких публикаций неподсудны, и, вероятно, они будут еще долго «зарабатывать на хлеб», выдвигая все новые и новые доводы об убийстве С.А. Есенина» [См.: Материалы, с. 352].

Да, действительно, будут, до тех пор, пока прокуратура не избавится от голого отрицания очевидных и неопровержимых фактов, и пока она и ее прокуроры не будут избавлены (говоря словами Президента Д.А. Медведева) от «правового нигилизма», перестанут навешивать ярлыки и оскорблять «небескорыстностью» якобы «зарабатывающих на хлеб» граждан путем публикации (вполне обоснованных) версий об обстоятельствах гибели великого русского поэта Сергея Александровича Есенина!

Любой русский человек, принимавший или принимающий (даже незначительное) участие в восстановлении честного имени любимого народом великого поэта, был и будет горд этим!
Вот и автор настоящего исследования, посвятивший часть своей жизни и отдавший частицу своего здоровья делу восстановления честного имени С.А. Есенина, безмерно горд этим и как первый адвокат (за восемьдесят с лишним лет), прикоснувшийся к этому «делу», безвозмездно отдает свои профессиональные знания и приобретенный жизненный опыт своему любимому Поэту.

Но если прокурор Н.Н. Дедов восклицает: «К сожалению, (что) авторы таких публикаций неподсудны», — то автор настоящего исследования утверждает во весь свой голос: «К счастью»!!

Именно, к счастью, лишь потому, что любой блюститель Законности, огульно подозревающий в «небескорыстности» каждого, кто осмеливается возвысить свой голос в защиту великого русского поэта, С.А. Есенина, абсолютно не отвечает своему социальному и служебному назначению.

В своем письме на имя председателя комиссии Ю.Л. Прокушева [Материалы, с. 350], буквально накануне заключительного заседания комиссии и до опубликования ее окончательного заявления, прокурор дал волю своему воображению.

«Какой же объективности можно было ожидать от прокурора», который, находясь под влиянием сугубо личных, негативных, эмоций, на следующий день выступал на заключительном заседании писательской комиссии»?
А ведь прокурор Н.Н. Дедов, надо полагать, был не простым созерцателем или случайным лицом в комиссии, а, как нам представляется, должен был бы быть в ней «объективным и всевидящим оком государевым».

Но из его выступления (даже по «урезанному» стенографическому отчету) вытекала явная предвзятость, заключавшаяся в том, что прокурор ссылками на «целесообразность» [Материалы, с. 189] пытался «оправдать» действия дознания.
При этом умалчивая, что осуществлены они с нарушениями Закона, которые совершены еще тогда, то есть на момент гибели С.А. Есенина.
А ведь то было десятки лет тому назад, и сегодня не имеет никакого смысла (кроме защиты «чести» мундира) обелять действия того следователя, дознания и тогдашнего прокурора.

Но когда на этом же заседании комиссии прозвучало заявление А.И. Толстого о том, что он со студентами литературного института проводил «эксперимент» по подвешиванию «трупа погибшего поэта» на трубы отопления именно в том самом но-мере гостиницы «Англетер», и они получали неоднократные отрицательные результаты, прокурор Н.Н. Дедов обязан был превратиться из «присутствовавшего» в действительного прокурора и хотя бы заявить о важности сообщенных сведений.

Кроме того, прокурор обязан был также заявить о своих последующих действиях, будучи наделенным такими властными полномочиями. Но прокурор остался до конца работы комиссии Ю.Л. Прокушева лишь неким «присутствовавшим» в ней лицом и никаких заявлений от него не последовало.

Теперь же, когда бывший прокурор Н.Н. Дедов свободен «от дел», он, как и любой другой гражданин, также вправе «зарабатывать и себе на хлеб», но уже своими версиями (интересно, какими же?), но самое главное — как и чем он будет их обосновывать или опровергать?

Вместе с тем, возникла необходимость спросить:

«А кто все-таки дал такое право прокурору и почему работник Генеральной прокуратуры считает возможным публично обвинять граждан в “небескорыстности”, не имея для этого даже малейших оснований?
Разве кто-то уже упразднил конституционное право любого гражданина России “свободно и публично выражать свое мнение”»?
Вот он, «правовой нигилизм» во всех цветах и всех его мыслимых проявлениях, и вот его противоправные последствия, когда родственники С.А. Есенина на протяжении уже более восьмидесяти лет не могут осуществить свое конституци-онное право на защиту чести и достоинства своего великого предка.
Полагаем, что Генеральный прокурор РФ должен дезавуировать все заявления (теперь, надеемся, уже бывшего его работника), поскольку это и указанные выше другие заявления по факту гибели С.А. Есенина дискредитируют саму прокуратуру.
И дискредитируют ее именно как орган, имеющий своим социальным назначением высший надзор за законностью именно в сфере защиты прав граждан.

Что же касается сожалений Н.Н. Дедова по поводу «предположений» авторов версий, якобы оскорбляющих этим эксперта А.Г. Гиляревского, то выходит, что лишь по сугубо личному и «непререкаемому» мнению отдельного прокурора их вообще не могло и не должно было быть…
И, более того, никто иначе, чем сам прокурор и эксперт А.Г. Гиляревский не смеют помыслить, а само появление версий и самостоятельных точек зрения и есть оскорбление?!

Эти вольности названного прокурора являются рудиментами прошлого, время от времени проявляющимися даже в условиях правового государства.
Но действительным оскорблением является то, что субъективное мнение отдельного прокурора возведено в норму, абсолютно непререкаемую, что реально и повлекло за собой ее якобы неоспоримость, то есть ее как бы «правовую» незыблемость.
К сожалению, эта позиция Н.Н. Дедова нашла и все еще находит весьма широкое распространение как официальная позиция Генеральной прокуратуры РФ.

Естественен вопрос: по какому такому праву?!

Голое отрицание «всего и вся», а именно прямое игнорирование объективно неоспоримых фактов, полученных в ходе настоящего исследования, ни к чему не обязывали и не обязывают подобных представителей прокуратуры.
Вот почему таким незыблемым являлся (все восемьдесят с лишним лет) и все еще является «софизм Гиляревского»!