Поиск по сайту

Наша кнопка

Счетчик посещений

32602865
Сегодня
Вчера
На этой неделе
На прошлой неделе
В этом месяце
В прошлом месяце
5805
6706
26850
30530963
125416
199202

Сегодня: Июль 18, 2019




РАДЕЧКО П. Троянский конь репутации Есенина

PostDateIcon 19.04.2011 13:13  |  Печать
Рейтинг:   / 9
ПлохоОтлично 
Просмотров: 14294

 

 

ГЛАВА IV

«ИЗ-ЗА ЛЮДСКОЙ КРОВАВОЙ ДРАКИ»

 

Бывали хуже времена,
Но не было подлей.
Н. Некрасов.

Народ мой! На погибель
Вели тебя твои поводыри!
И. Бунин.

К лету 1918 года Сергей Есенин уже имел поэтическое имя, известное всей читающей России. Он выпустил три книги — «Радуница», «Иисус-младенец» и «Голубень», положительно отмеченные многими газетами и журналами. Его называют народным поэтом, крупной величиной в советской поэзии, ему отводят центральное место в литературных обзорах. В периодике постоянно появлялись его новые стихи и поэмы. Принимал он участие в литературно-музыкальных вечерах.
Вот чем был памятен для поэта, например, первый месяц лета:
2 июня газета «Голос трудового крестьянства» (№ 139) опубликовала частушки «Страданья» с пометой «Собрал Есенин»;
В этот же день газета «Новая жизнь» (№ 2) опубликовала заметку Вячеслава Полонского (Р. Мамонов) о новых книгах, в которой сказано: «Из новых поэтов, обративших на себя внимание за годы войны, вошли в сборник г.г. Глоба, Есенин, Липскеров и др.»;
5 июня в газете «Известия Шацкого уездного исполнительного комитета Советов красноармейских и крестьянских депутатов» (№ 27) перепечатывается его стихотворение «Наша вера не погасла»;
В этот же день Есенин читал свои стихи на литературно-музыкальном вечере в помещении бывшего Немецкого клуба (Софийка, 6);
8 июня в «Голосе трудового крестьянства» опубликованы частушки «Смешанные» с пометой «Собрал Есенин»;
9 июня в журнале «Рабочий мир» (№ 6) появилась статья В. Львова-Рогачёвского «Поэты из народа (посвящаю поэтам-самоучкам)», где сказано: «Клычков, Клюев, Ширяевец, Есенин, Орешин возродили кольцовскую песню, их стихи зазвучали, заиграли огнём, заискрились талантом, засверкали силой и заразили удалью».
В этот же день казанская газета «За землю и волю» (№ 112) публикует статью И. Майорова «Революционный год в русской литературе». Цитируя строки Есенина из  нескольких поэм, её автор называет поэта «провидцем и провозвестником революции», который «захлёстнут её ветром, опьянён её солнцем…»;
11 июня газета «Знамя труда» опубликовала поэму «Сельский часослов»;
В этот же день Есенин, Сергей Клычков и Александр Олешин читают стихи на вечере в рабочем клубе;
До 13 июня вышел № 1 журнала «Знамя труда»: Временник литературы, искусства и политики» со стихотворением Есенина «Пропавший месяц». Здесь же публикуется сообщение о выходе его книги «Голубень»;
15 июня вышел в свет журнал «Наш путь» № 2, в котором была помещена его маленькая поэма «Инония» и рецензия на сборник стихов Петра Орешина «Зарево»;
В семи номерах петроградской газеты «Знамя борьбы» (с 16-го по 28-е июня) даётся объявление о выходе и поступлении в продажу № 2 журнала «Наш путь». Среди его авторов дважды назван Есенин (поэмы «Инония» и рецензии на книгу «Зарево» П. Орешина);
Подобное объявление публикует в трёх номерах (с 19-го по 22-е июня) газета «Знамя труда»;
19 июня в газете «Новости дня» (№ 63) опубликован отклик на книгу Есенина «Голубень»;
23 июня в «Голосе трудового крестьянства» опубликовано «Сказание о Евпатии Коловрате…», а в журнале «Рабочий мир» № 7 — стихотворение «О Матерь Божья…»;
26 июня в «Голосе трудового крестьянства» опубликовано стихотворение «Снег, словно мёд ноздреватый». Там же в объявлении сообщалось о предстоящем выходе нового ежемесячника «Красный пахарь», среди авторов которого назван и Есенин;
27 июня в газете «Раннее утро» (№ 117) появилась рецензия Н. Рыковского на книгу Есенина «Голубень»;
28 июня в газете «Дело народа» (№ 86) опубликована поэма Есенина «Певущий зов».
Всё это приносило не только славу, но и сравнительно неплохие средства на жизнь.
Вслед за большевистским правительством Есенин переехал в Москву, что давало ему ряд преимуществ. Он по-прежнему в любое время мог посещать редакции газет и журналов, издательства. Белокаменную столицу он лучше знал, проживши в ней четыре года. Здесь находились старые друзья, жил и работал отец, ближе становилось родное село Константиново. Отсюда удобнее было добираться до Орла, где у своих родителей находилась жена Зинаида Райх, которая 11 июня родила дочь Татьяну. Как заботливый отец, Сергей много пишет, чтобы материально поддержать её.
Поэзия юного рязанца революционна, отвечает требованиям дня, вполне компенсирует творческое молчание литераторов старой школы. Его строки:

Мать — моя родина
Я – большевик

убедительно свидетельствуют о лояльности поэта к советской власти.
Но именно летом 1918 года происходят события, которые коренным образом повлияют на дальнейшую политическую и экономическую обстановку в стране, положение народа и на судьбу поэта Сергея Есенина, в частности.
В начале июля во время работы 5-го съезда Советов большевики полностью порывают с левыми эсерами и расправляются с ними. Это была последняя партия, с которой до этого они делили власть. Эсеровский лидер Мария Спиридонова была арестована и всю свою оставшуюся жизнь до лета 1941 года провела в тюрьме, где и будет расстреляна при подходе немцев к Орлу.
Есенин после Октябрьского переворота тесно сотрудничал с этой партией, регулярно печатал стихи в издаваемой ею газете «Дело народа». Именно в редакции этой газеты поэт познакомился со своей будущей женой Зинаидой Райх, которая работала там секретарём-машинисткой, а также являлась секретарём партии и председателем Общества распространения эсеровской литературы.
И хотя Есенин всегда был далёк от настоящей политической деятельности, ему импонировал истинный интерес левых эсеров к проблемам крестьянства. Но он прекрасно понимал, что от большевиков, чуждых крестьянству, деревня ничего доброго не дождётся. Если до начала первой мировой войны Россия экспортировала свой хлеб едва ли не во всю Европу, поставляя туда ежегодно около 11 миллионов тонн зерна, то меньше чем за год своего правления большевики привели страну к голоду.
Городские жители были поделены на четыре категории, согласно которым устанавливался классовый паёк. Писатели, как представители свободных профессий, служащие и члены их семей в месяц получали по …1 килограмму всех нормированных продуктов, 1 килограмму картофеля и 1 яйцу (Союз потребителей. № 8, 1919).
Работник Наркомпрода А. Вышинский, ставший впоследствии Генеральным прокурором СССР и известный своим одобрением в 30-40-е годы решений репрессивных троек, писал в «Бюллетене Наркомпрода» за 1920 год о том, как Ленин на заседаниях Совнаркома любил повторять такую фразу: «Мы должны кормить тех, кто работает на государство, а остальные пусть заводят себе огороды».
Созданные комбеды и продотряды занимались открытым государственным грабежом крестьян, что, естественно, порождало их массовые выступления против власти большевиков. И если ещё 5 июля член ЦК левых эсеров Д. Черепанов заявил на съезде Советов о намерении его партии «вышвырнуть за шиворот» этих грабителей из села, то через два дня многие из видных эсеров оказались под арестом. Такой коварной была расплата бывших союзников по революционной борьбе за диктатуру пролетариата. На реплику Марии Спиридоновой Льву Троцкому о том, что большевики нарушают конституцию, тот открыто и нагло ответил: «Какие вообще могут быть речи о конституционных правах, когда идёт вооружённая борьба за власть». Главный идеолог большевиков Николай Бухарин, которого Троцкий позже называл Колей Балаболкиным, прославился в этой ситуации своей иезуитской шуткой: «У нас могут быть две партии: одна у власти, другая — в тюрьме».
Не менее «благородно» вели себя и другие вожди пролетариата. Вырвать победу над левыми эсерами им удалось благодаря убийству немецкого посла в России графа Вильгельма Мирбаха. Осуществили этот террористический акт фотограф секретного отдела ВЧК по борьбе с международным шпионажем Николай Андреев и начальник этого отдела, начинающий поэт Яков Блюмкин. Оба они состояли в партии левых эсеров. И действовали, возможно, по решению ЦК левых эсеров. Но, будучи работниками ВЧК, раскрыли этот замысел Ф. Дзержинскому, а тот по согласованию с Лениным или Троцким принял соответствующие меры для того, чтобы объявить совершённый теракт как левоэсеровский мятеж против большевиков, и тут же расправиться с ними.
Убедительным свидетельством тому является невероятная для Дзержинского опека над Яковом Блюмкиным впоследствии и стремительная карьера этого авантюриста вплоть до должности секретаря Троцкого. А главный аргумент в пользу этой версии — признание бывшего руководителя пресс-службы ФСБ России генерал-лейтенанта Александра Здановича в его книге «Свои и чужие — интриги разведки» (М., Олма-Пресс. 2002, стр. 105), что из архивов Лубянки кем-то изъяты все документы, связанные с убийством немецкого посла Вильгельма Мирбаха и так называемым левоэсеровским мятежом. Значит, люди «с чистыми руками» не оставляли «грязных следов» даже в своей «конторе».
По свидетельству наркома просвещения Анатолия Луначарского, Блюмкин, его сосед по лестничной площадке, через несколько лет хвалился тем, что Ленин знал о предстоящем убийстве, детали которого предварительно обсуждал с Дзержинским. И потому, когда во время работы Совнаркома Ленину сообщили по телефону о террористическом акте в германском посольстве, тот невозмутимо и цинично отдал приказ: «Искать, хорошо искать, искать и не найти».
Но нам представляется и иная, наиболее вероятная версия всей этой истории. Замысел теракта исходил от большевиков, известных своими провокационными затеями, а его сценарий тщательно разработан в ВЧК. Затем Яков Блюмкин предложил его в качестве своей личной инициативы руководству левых эсеров, которые резко критиковали большевиков за подписание грабительского для Росии Брест-Литовского мирного договора. Инициатива Блюмкина была одобрена. Левые эсеры рассчитывали только на срыв мирного договора и проведение дальнейших переговоров с германской стороной в союзе с большевиками. Как наиболее честные революционеры, рассчитывая на порядочность большевиков.
Хотя об истинной честности и тех, и других говорить не приходится, что подтвердил Ленин своей известной, откровенно циничной фразой: «В политике морали нет, а есть только целесообразность». Этому учил и других. Да и история с левыми эсерами, которые после переворота в 1917 году помогли большевикам разделаться со всеми партиями в стране и закрыть Учредительное собрание, понадеявшись, что ленинцы всегда будут им благодарны, говорит о том же.
Сейчас всем известно, что летом 1917 года германский канцлер Вильгельм II разрешил российским революционерам беспрепятственно проехать в запломбированных вагонах из Швейцарии через свою страну в Россию. Но обычно умалчивается факт постоянной подпитки «пломбированных пассажиров» германской стороной. Как до Октябрьского переворота, так и после него. Притом, и большевиков, и эсеров. Но совсем не одинаково. 9 ноября 1917 года большевикам, как победителям, кроме постоянной подачки было выделено дополнительно 15 миллионов марок, а эсерам назавтра — только 20 тысяч марок. После же заключения Брестского мира им, как противникам этой грабительской акции, немцы помогать совсем отказались.
Но к июлю 1918 года положение в Советской России было почти критическим. Ещё 16 мая, обеспокоенный германский посол Мирбах встретился с Лениным. Во время беседы у посла сложилось мнение, что вождь пролетариата уже не в состоянии улучшить обстановку в стране, и собирается вступить в переговоры с Антантой. Об этом он и сообщил в Берлин.
Кайзер Вильгельм на этой телеграмме написал такую резолюцию: «Он не сможет решить эти проблемы… У него нет ни правительства, ни исполнителей… С ним покончено». А генерал Людендорф в докладной записке 9 июня 1918 года на имя госсекретаря Кюльмана пишет: «Нам нечего ждать от такого правительства, хотя оно живёт только за наш счёт».
Мирбах и Людендорф в качестве альтернативы большевикам предлагают партии октябристов, кадетов и монархистов, но Кюльман в телеграмме Мирбаху решительно отвергает такие предложения и рекомендует укрепить организацию левых эсеров. На эти цели министерство финансов Германии готово выделить 40 миллионов марок.
Безусловно, вся эта переписка стала известна Якову Блюмкину, который в ВЧК занимался контрразведкой именно против германского посольства в Москве. И немедленно доложил Дзержинскому. А тот — Ленину. Вожди пролетариата поняли, что если левые эсеры и без немецких подачек всё больше и больше завоёвывают популярность в стране, в случае получения такой значительной подпитки со стороны Германии, они ещё лучше укрепят свои позиции в обществе. А для большевиков отсутствие денежных вливаний уже грозит полным крахом.
Замышляя террористический акт против графа Мирбаха, большевики, как говорится, одним выстрелом убивали сразу нескольких зайцев: уничтожали посла Германии, который своей телеграммой так «подорвал авторитет Ленина» в глазах «благодетеля России» кайзера Вильгельма, закрепляли за собой право и в дальнейшем пользоваться подачками Германии и, что самое главное — получали изумительную возможность раз и навсегда разделаться со своими последними союзниками — левыми эсерами, и таким образом становились полновластными правителями в стране. Без всякой оппозиции. К несчастью нескольких поколений россиян, осуществить этот коварный замысел им вполне удалось.
В пользу этой версии говорят и следующие факты. В книге «Большевики и левые эсеры» её автор Ю. Фельштинский приводит рассказ бывшего в то время наркома торговли и промышленности Леонида Красина о том, как Ленин собирался действовать в связи с растущей популярностью левых эсеров: «Рассказывая мне об этом предполагаемом выходе из положения, он с улыбкой, заметьте, с улыбкой, прибавил: «Словом, мы произведём среди товарищей эсеров внутренний заем… и таким образом и невинность соблюдём, и капитал приобретём».
После ареста лидера эсеровской партии Марии Спиридоновой и расстрела 13 других руководителей видный большевик Л. Красин заметил: «Я хорошо знаю Ленина, но такого глубокого и жестокого цинизма я в нём не подозревал».
Коварная расправа над левыми эсерами — истинными защитниками трудового крестьянства — позволила Троцкому провозгласить новый лозунг: «Да здравствует гражданская война с крестьянством!»
У бывшего сельского паренька Сергея Есенина появились сомнения в правомерности действий большевистской власти, а, заодно, — своих оценок Октябрьского переворота. Воспевать в таких условиях патриархальные устои деревенского быта стало явно несвоевременным. Если не сказать — опасным.
Буквально через десять дней после 5-го съезда Советов в Екатеринбурге была расстреляна вся царская семья вместе с прислугой. Правда, сразу сообщили только о казни самого Николая II, мол, по той причине, что к городу приближался восставший полк чехов и словаков, и якобы не было возможности вывезти императора в другое место.
Вполне реально, что такой сценарий вожди революции разработали ещё на съезде. Но через десяток лет тот же циничный идеолог партии, Николай Бухарин злорадно заявит, что царских дочерей мы «перестреляли за ненадобностью». Это сказано о царевнах, которые так великодушно относились к Есенину во время его воинской службы в Царском Селе и кому он тогда посвятил своё пророческое стихотворение «В багровом зареве закат шипуч и пенен».
Однако дела на фронтах братоубийственной Гражданской войны шли не очень успешно и власти мобилизуют бывших царских офицеров и резервистов. В том числе и представителей творческой интеллигенции. Над Есениным нависает угроза оказаться в роли «пушечного мяса». И здесь не дезертируешь как в 1917 году, потому что в таком случае вся ответственность за поступок беглеца ложится на его семью.
Как бы ответом на всё происходящее в стране и особенно на разгром левых эсеров, члены этой партии в июле-августе осуществили несколько терактов. Террорист-одиночка Сергеев выстрелил в спину и убил комиссара по делам печати Петрограда Моисея Володарского. Затем непосредственно в здании ЧК также террористом-одиночкой Леонидом Каннегисером застрелен председатель Петроградской Чрезвычайной Комиссии Моисей Урицкий. А буквально на следующий день на заводе Михельсона Фанни Каплан выстрелом из пистолета ранила председателя Совнаркома Владимира Ленина.
Большевики решили не мелочиться. В ответ на единичные выстрелы эсеров они объявили массовый красный террор. Для реализации этого решения у них были уже сформированы специальные национальные воинские части, в том числе и наёмные — китайские, латышские, венгерские, финские и другие.
Сразу же после убийства Моисея Володарского по настоянию Троцкого китайским отрядом был расстрелян герой Балтики Алексей Щастный. Тот, который в марте 1918 года вместо того, чтобы потопить, а это значит — отдать немцам весь русский флот в его главной базе того времени Гельсинфорсе (Хельсинки), не выполнил такой продажный приказ главвоенмора, и буквально под носом у германской эскадры, ломая лёд, привёл в Кронштадт 236 боевых кораблей.
Лев Троцкий и Григорий Зиновьев обвинили Алексея Щастного в том, что он сделал это, чтобы… совершить контрреволюционный переворот в Петрограде. На самом же деле Троцкий таким образом убрал талантливого командира, которому в Гельсинфорсе стало известно о тайной связи большевистской власти с немцами. Щастного спешно расстреляли, несмотря на то, что смертная казнь в России была отменена в 1917 году.
В это же время был арестован Главнокомандующий русской армией в 1917 году, совершивший годом раньше знаменитый Брусиловский прорыв на румынском фронте, генерал Алексей Брусилов. После Октябрьского переворота он тихо жил в Петрограде, не отдавая предпочтения ни красным, ни белым. Кстати, позже, как и его сын, он принял сторону красных.
Будучи вождём РСДРП, В. Ленин в 1910 году на международном съезде социал-демократов в Копенгагене подписал резолюцию против применения смертной казни. Но то было время его оппозиционной деятельности. А уже через два месяца после прихода большевиков к власти в России, 8 января 1918 года, в объявлении Совета Народных Комиссаров, опубликованном в газете «Известия», говорилось о создании «батальонов для рытья окопов из состава буржуазного класса мужчин и женщин под надзором красногвардейцев. А в конце объявления — грозные фразы: «Сопротивляющихся расстреливать». И дальше: «Контрреволюционеров расстреливать на месте преступления».
Это уже не смертная казнь, а самосуд. Без суда и следствия.
В «Известиях» №  30 того же года появляется ещё более грозное объявление:  «…все бегущие на Дон для поступления в контрреволюционные войска будут беспощадно расстреливаться отрядом комиссии на месте преступления». И тут же: «мешочников при сопротивлении — расстреливать». Значит, крестьянин, не подчинившийся новой власти, мог быть тут же пущен в расход.
К лету это кровавое колесо набрало большие обороты. Особенно в Красной Армии, которую «методом устрашения» создавал Лев Троцкий. В городах и весях проводились постоянные принудительные мобилизации. У бывших офицеров переписывались все близкие родственники, которые незамедлительно арестовывались в случае их дезертирства. К каждому командиру приставлялся комиссар, который должен был следить за ним. И эту необученную, во что угодно одетую публику, сразу же отправляли на фронт. А в приказе Л. Троцкого № 18 от 11 августа 1918 года говорилось: «Предупреждаю: если какая-либо часть отступит самовольно, первым будет расстрелян комиссар, вторым командир» (В. Краснов, В. Дайнес. Неизвестный Троцкий. М., 2000, стр. 44).
Это была не просто угроза. В его же приказе № 31 от 30 августа сообщалось:
«Вчера по приговору военно-полевого суда 5-й армии Восточного фронта расстреляны 20 дезертиров. В первую очередь расстреляны те командиры и комиссары, которые покинули вверенные им позиции…» (там же).
Слово «дезертиры» не должно вводить читателя в заблуждение. Это были всего лишь отступившие под натиском белых бойцы. После сдачи белым Казани был расстрелян каждый десятый её защитник. Так поступали с отступившими и позже.
А после убийства Урицкого 30 августа 1918 года расстрелы начали проводиться везде в массовом порядке. Ситуацию подогревали газеты.
1 сентября «Петроградская правда» публикует телеграмму членов Реввоенсовета 3-й армии Восточного фронта И. Смилги, М. Лашевича, главного политкомиссара Ф. Голощёкина и комиссара Особого отряда Бела Куна председателю Петросовета Григорию Зиновьеву. В ней говорилось: «Убийство Урицкого не может остаться безнаказанным. Кровь его вопиёт о мести. Трудно воевать со знанием, что в тылу гибнут лучшие товарищи от руки буржуазных наёмников. Мы взываем к рабочим Петрограда: Товарищи, бейте правых эсеров беспощадно, без жалости. Не нужно ни судов, ни трибуналов. Пусть бушует месть рабочих, пусть льётся кровь правых эсеров и белогвардейцев, уничтожайте врагов физически».
Наверняка, такую практику расстрелов без суда и следствия эти «полководцы» осуществляли без оглядки во вверенной им 3-й армии Восточного фронта по отношению к мобилизованным крестьянам и рабочим в случае какой-нибудь провинности с их стороны, и теперь требовали лить кровь тех, кто ещё не был поставлен под ружьё.
Что касается лично Бела Куна, лечившегося в психушке после разгрома в 1919 году руководимой им Венгерской советской республики, то он сполна проявил свою кровожадность год спустя в Крыму. Вместе с ущербной, но «пламенной революционеркой» Розой Землячкой, возглавившей местную чрезвычайку, он ответственен за расстрел десятков тысяч, сдавшихся там в плен солдат и офицеров белой армии. Пощады не было даже медработникам.
После публикации этой телеграммы в газете Григорий Зиновьев не заставил упрашивать себя повторно. Потому что ещё раньше, после убийства М. Володарского, получил письмо от Ленина, где тот сделал ему выволочку: «Тов. Зиновьев! Только сегодня мы услыхали в ЦК, что в Питере рабочие хотели ответить на убийство Володарского массовым террором и что вы (не Вы лично, а питерские цекисты или пекисты) удержали.
Протестую решительно!
Мы компрометируем себя: грозим даже в резолюциях Совдепа массовым террором, а когда до дела, тормозим революционную инициативу масс вполне правильную.
Это не-воз-мож-но!
Террористы будут считать нас тряпками. Время архивоенное. Надо поощрять энергию и массовидность террора против контрреволюционеров, и особенно в Питере, пример коего решает.
Привет. Ленин.» (т. 50, стр. 6).

Вождь пролетариата знал, что делал, так как его идейный учитель Карл Маркс ещё в 70-е годы ХIХ века оправдал необходимость кровавого террора в революции. Поступиться установками Маркса он не мог. Не зря же его потом назовут «думающей гильотиной».
Расправы начались немедленно. В первую же ночь, согласно официальным сведениям, опубликованным в № 5 «Еженед. Чрез. Ком.» от 20 октября 1918 года в Петрограде было расстреляно 500 заложников. Но неофициальные источники называли в несколько раз большее количество. Среди казнённых были офицеры, служащие кооперации, учреждений, присяжные поверенные, студенты, священники, а также просто те, кто попал под руки.
И это не только в Петрограде. В Москве лишились жизни более 100 человек.
Английский военный священник Ломбард 23 марта 1919 года сообщал лорду Керзону: «В последних числах августа (1918 г.) две барки, наполненные офицерами, потоплены и трупы их были выброшены в имении одного из моих друзей, расположенном на Финском заливе; многие были связаны по двое и по трое колючей проволокой».
«Еженедельник ВЧК» в № 3 за 1918 год сообщал: «В ответ на убийство тов. Урицкого и покушение на тов. Ленина …красному террору подвергнуть…» Далее шёл перечень казнённых без суда и следствия заложников местными службами ЧК. Так, Новоржевская уездная чрезвычайка лишила жизни 5 человек, Архангельская — 9, Брянская — 9, Вологодская — 14, Себежская — 17, — Пошехонская — 31, Псковская — 31, Ярославская — 38, Смоленская — 38.
Нижегородская ЧК через свою газету сообщила о расстреле 41 человека и о том, что взято 700 заложников, которых собирались ликвидировать в случае очередных убийств коммунистов.
Подобным образом поступали многие губернские чрезвычайки, устраивая ничем необоснованные самосуды над неугодными или просто первыми попавшимися под руки людьми, которые жили вдалеке от Петрограда и слыхом не слыхали ни о Моисее Урицком, ни о его кровавых деяниях в северной столице.
Но все ли «кровожадные» белогвардейцы и контрреволюционеры, совершившие расправу над председателем Петроградской ЧК Моисеем Урицким, попали под карающий меч этой организации?
— Да. Но не махровые контрреволюционеры и не белогвардейцы, а единственный бывший студент, талантливый поэт, исключительно одарённый природой 22-летний юноша Леонид Каннегисер.
Родился он в семье известного во всей Европе владельца Николаевского судостроительного завода. Рос в богатстве, в культурнейшей обстановке, в доме, где бывал весь цвет Петрограда. Этот баловень судьбы имел красивую внешность, благородный характер, и до весны 1918 года абсолютно не интересовался политикой.
После Октябрьского переворота Леонида увлекла личность Ленина. Но подписание большевиками позорного для России Брест-Литовского мирного договора с Германией, расправа над эсерами, введение смертной казни и вся резко меняющаяся обстановка в стране быстро превратили аполитичного юношу в ярого оппозиционера новой власти. Вместе с друзьями он принимает участие в какой-то конспиративной работе и потому где-то пропадает по вечерам. При встрече со знакомыми резко отзывается о действиях большевиков, нисколько не заботясь о том, что на него кто-нибудь может донести в ЧК.
Писатель Марк Алданов (Ландау), хорошо знавший его, вспоминал позже, что после их встречи за месяц до трагедии он посоветовал отцу Леонида отправить сына на юг из гиблого, как он выразился, Питера. Но события развивались по своему сценарию со зловещими последствиями. Вскоре друзей Леонида арестовали и казнили. С этого момента Каннегисер, как и многие питерцы, боясь ареста, не ночует дома.
Утром 30 августа Леонид появился у родителей на Сапёрном. Попил чаю, сыграл с отцом одну партию в шахматы. Проиграл и расстроился. Видимо, с результатом этой игры связывал удачу своего замысла. Простился с отцом и уехал на велосипеде к Таврическому дворцу, где размещалась питерская чрезвычайка. Узнав от швейцара «из бывших», что «Его Высокопревосходительство ещё не прибыли», минут двадцать ждал у лифта. Но вот подкатил реквизированный у царя автомобиль и, именовавший себя Народным Комиссаром Северной Коммуны, председатель Петроградской Чрезвычайной Комиссии Моисей Соломонович Урицкий шагнул навстречу своей смерти. Ещё весной Каннегисер стрелять не умел, но рука у него не дрогнула.
Леонид попытался скрыться, но абсолютно не предусмотрел это заранее. Как улика, на подоконнике осталась его фуражка. С револьвером в руке он сел на велосипед и покатил в сторону Миллионной, намереваясь через проходные ворота Английского клуба попасть на набережную Невы. Но ворота оказались закрытыми. А сзади на автомобиле уже настигала охрана. Стрелять в неё он не стал.
Моисей Урицкий не был патологически кровожадным человеком. Родился он в 1873 году в украинском городе Черкасск в купеческой семье. Отец его утонул, когда мальчику было всего три года. Мать воспитывала детей сама. Учился Моисей хорошо, окончил прогимназию. Но рано увлёкся политикой, и в 1906 году его за это выслали из страны. Вернулся в 1917 году и только тогда примкнул к большевикам.
Осознавая всё своё меньшевистское прошлое, хотел, что называется, выслужиться, оправдать оказанное ему большевиками доверие. Это и стало роднить его с петроградским комиссаром по печати и агитации Моисеем Володарским, который, не умея толком разговаривать по-русски, пытался учить журналистов и писателей. Это о нём после убийства с иронией писал известный либеральный журналист того времени Александр Амфитеатров в газете «Новые ведомости»: «В истории русской печати месяцы Володарского останутся периодом печального и стыдного анекдота…»
Моисею Урицкому льстило то, что он неожиданно из совсем неприметного эмигранта-меньшевика стал революционным генералом, который по своему статусу, несомненно, выше царского. Да что генералы, если сами великие князья находятся у него в тюрьмах. Вся царская семья являлась «отметиться» пред его светлые очи. Знаменитые учёные, писатели, артисты просят его соизволения на выезд из города. И как тут не возгордиться при такой власти над миллионами людей, не будучи стеснённым ничем, кроме его же «революционной совести». Меньшевистско-большевистской.
Не станем здесь цитировать в какой-то степени одиозный дневник знаменитой до переворота поэтессы Зинаиды Гиппиус о том, как шла к этому «поставщику питерского эшафота» семья последнего монарха, и сошлёмся на уже известного нам писателя Марка Алданова. Он нередко видел руководителя чрезвычайки и позже писал:
«Урицкий в качестве хозяина Таврического дворца казался пародией… Более самодовольной пародии я что-то не запомню…»
А пока вся революционная пресса до предела накаляла страсти, как бы делегируя большевикам право на ничем не ограниченный красный террор. Тон, естественно, задавала «Правда». И в ней не кто- нибудь, а «сам» Николай Бухарин.
Он истерически вопил:
«Убит барчонком-юнкером (и конечно — «социалистом», ибо какой же негодяй теперь не социалист!) наш дорогой друг, незабвенный товарищ, при одном имени которого дрожала от бешенства вся шваль Невского проспекта — Моисей Соломонович Урицкий.
Среди имён многих мучеников пролетарской революции имя Урицкого будет вечно сиять нетленной красотой… Тов. Урицкий был твёрд, как стальной кинжал, но в то же время он был добр и нежен как немногие… Мы будем отвечать на его смерть так, как требуют отвечать интересы революции…»
После смерти Есенина именно Бухарин своими позорными «Злыми заметками» положит начало циничной критике гениального поэта, выливая на него ушаты грязи и дикой злобы, в результате чего имя соловья России на три десятилетия было вычеркнуто из отечественной литературы. Но дождётся и сам «Коля Балаболкин» дня, когда большевики-соратники и его «перестреляют за ненадобностью», как он выражался относительно царских дочерей.
Подпевала Бухарина Лев Сосновский, также впоследствии расстрелянный, как враг народа, начал оголтелую травлю Есенина ещё в 1923 году, после так называемого «Дела четырёх поэтов», и не остановился даже после его смерти. Сейчас же этот «картофельный журналистик» (выражение Есенина), который участвовал незадолго до этого в подготовке расправы над царской семьёй, определял в «Красной газете» программу ответных действий властей на гибель Урицкого: «Французские революционеры тащили мятежных аристократов «на фонарь», вешали врагов народа (курсив — П.Р.) тысячами. Русская революция ставит врагов «к стенке» и расстреливает их… Завтра мы заставим тысячи их жён одеться в траур… Через трупы путь к победе!»
Что и говорить — цель не совсем нормального человека.
Казнили Леонида Каннегисера нескоро. Хотели установить сообщников, тайные связи, чьё задание он выполнял. Кроме того, ему давали возможность осознать, что родственники тысяч казнённых чекистами заложников осуждают его теракт. Хотя  Леонид сразу же после ареста заявил, что «убил Урицкого не по постановлению партии или решению какой-либо организации, а по собственному побуждению, желая отомстить за аресты офицеров и за расстрел своего друга Перельцвейга, с которым он был знаком около 10 лет».
Но только ли это толкнуло такую широкую, разносторонне одарённую натуру, какой обладал поэт Леонид Каннегисер, на свой роковой шаг? Марк Алданов полагал так:
«Непосредственной причиной его поступка, вероятно, и в самом деле было желание отомстить за погибшего друга (только этим ещё и можно объяснить выбор Урицкого). Психологическая же основа была, конечно, очень сложная. Думаю, что состояла она из самых лучших, самых возвышенных чувств. Многое туда входило: и горячая любовь к России, заполняющая его дневники, и ненависть к её поработителям, и чувство еврея, желавшего перед русским народом, перед историей противопоставить своё имя именам Урицких и Зиновьевых, и дух самопожертвования — всё то же «на войне ведь не был, и… жажда «всеочищающего огня страданья», — нет не выдумано поэтами чувство, которое прикрывает эта звонкая риторическая фигура».
Сергей Есенин был буквально потрясён известием об убийстве Моисея Урицкого. Ведь это сделал лучший его питерский друг Леонид Каннегисер, с которым он был знаком со времени своей первой поездки в северную столицу весной 1915 года, а годом позже посвятил ему стихотворение «Весна на радость не похожа». А в нём такие слова:

Мы поклялись, что будем двое
И не расстанемся нигде.

Сергей часто бывал дома у Леонида, где приём гостей был обычным явлением. Его он первого повёз в конце мая в своё родное Константиново. И вот что писал в середине июня того же года своему другу Владимиру Чернявскому:
«Приезжал тогда ко мне Каннегисер. Я с ним пешком ходил в Рязань, и в монастыре были, который далеко от Рязани. Ему у нас очень понравилось. Всё время ходили по лугам, на буграх костры жгли и тальянку слушали. Водил я его и на улицу. Девки ему очень по душе. Полюбились так, что ещё хотел приехать. Мне он понравился ещё больше, чем в Питере…»
А вот что писал Есенину Каннегисер 21 июня 1915 года из Брянска, где он остановился на пять дней во время своего путешествия:
«Я бы очень хотел повидать тебя опять поскорее, т. к. за те дни, что провёл у тебя — сильно к тебе привык. Очень мне у вас было хорошо! И за это вам — большое спасибо!
Через какую деревню или село я теперь ни проходил (я бываю за городом) — мне всегда вспоминается Константиново, и не было ещё ни разу, чтобы оно побледнело в моей памяти или отступило на задний план перед каким-либо другим местом. Наверное знаю, что запомню его навсегда. Я люблю его.
Ходил вчера в Свенский монастырь; он в нескольких верстах от города, на берегу  Десны. Дорога ведёт по возвышенной части берега, но она пыльная, и я шёл стёжками вдоль реки и, конечно, вспоминал другую реку, другие стёжки по траве и рядом со мною — босого и весёлого мальчика. Где-то он теперь? И вспоминает ли также и он небритую и загорелую физиономию спутника, не умевшего лазить по горам, но любовно запоминавшего «Улогого» и «Разбойника».
А затем, 25 августа, Каннегисер писал из Петербурга: «Всё лето мне было очень хорошо, но нигде так, как в Константинове… А как у вас? Что твоя милая матушка? Очень ей от меня кланяйся. А сестрёнки? Я к ним очень привязался и полюбил их за те дни, что провёл у вас».
И здесь же:
«А что твоя проза, которая мне так понравилась? Я рассказал о ней Софии Исаковне (С.И. Чацкиной, редактору журнала «Северные записки») и очень её заинтересовал» (Сергей Есенин в стихах и жизни. Письма, т. 3, стр. 206).
Позже повесть «Яр» С. Есенина была опубликована именно в этом журнале.
Столько чувств по отношению к другу, его матери и сёстрам, к восхитительной природе Приокского края, истинная забота об «устройстве» произведений поэта в питерские издания! Вот такой добрый, надёжный, отзывчивый, воистину пушкинский друг и нужен был Есенину. И он им являлся до весны 1918 года.
Но весной Сергей уехал из Питера. Вслед за правительством, вслед за издательствами, редакциями газет и журналов, вслед за славой.
А Леонид остался. И всего лишь за несколько месяцев пришёл вот к какому рубежу. Не стало у него рядом друга Есенина, а тут казнили и второго — Перельцвейга. И взбунтовалась душа романтика. Он совершил террористический акт. Убить председателя Петроградской Чрезвычайки! Невероятно! Поставить на карту свою и чужую жизни! Да, на Леонида это похоже. При его исключительной порядочности и честности, при его обострённом чувстве справедливости!
Но, увы! Что теперь творится? Хватают всех без разбору и объявляют виновными в этом единичном убийстве. Безвинных. А что, если во время обыска у Каннегисеров найдут его письма Леониду? Да их уже, несомненно, нашли. А если и Сергея сочтут сообщником? Тогда беды не миновать. От этой организации всего можно ожидать. Вон какой номер «отколол» знакомец Есенина по левоэсеровской партии начинающий поэт Яшка Блюмкин! Захотел приобрести мировую известность. Участвовал в убийстве германского посла. Где-то теперь скрывается, а о нём судачат на всех перекрёстках и в газетах.
Что касается Леонида Каннегисера, Сергей стопроцентно был уверен, что Лёня на допросах ни одного плохого слова о нём не скажет. Но неизвестно, что там за следователи взялись за него. Небось, не новички, а проверенные люди, которые любое неосторожное слово в иную сторону повернуть могут. Они для устрашения народа что угодно сделают. Что им стоит к расстрелянным пятистам заложников добавить ещё десяток-другой. Того и гляди — «загребут» за компанию. Чужая жизнь для них абсолютно ничего не значит. Прихлопнут любого, как муху, и глазом не моргнут. Не зря ведь аббревиатуру «ВЧК» обыватели стали расшифровывать на немецкий лад: «Всякому человеку капут».
Есенин мечется, не зная кому довериться, к кому примкнуть, с кем поделиться радостями и сомнениями. При всей его известности жить ему негде. Приютил вот Сергей Клычков, тоже крестьянский поэт, вместе с собой, на чердаке в Пролеткульте. Никаких условий — ни коммунальных, ни для творческой работы. Просто жалкий угол, где при неимении ничего другого, можно переночевать. Вот и всё. Хотя, с другой стороны, может, и лучше. Чекисты взяли за правило — арестовывать людей по ночам. А где его найдут не прописанного? Не станут же по чердакам искать.
Хорошо бы, конечно, свою квартиру иметь. Некоторые ведь, не успели из Питера в Москву переехать, а уже имеют крышу над головой. Всех поразил «придворный» поэт Демьян Бедный. Поселился, будто член правительства, в самом Кремле. Поговаривают, что по соседству с сестрой вождя Марией Ильиничной, предметом своего обожания. Она теперь ответственным секретарём в «Правде», и его незамысловатые рифмованные агитки публикует без всякой задержки. А двухэтажной государственной дачей Демьян пользуется вместе с самим председателем ВЧК Феликсом Дзержинским.
Это же надо, как умеют люди с посредственными способностями устраиваться в жизни! Ради этого и жена, и тёща его молчат, будто ничего не замечают.
Да что там Демьян Бедный. Жорж Устинов, сотрудник «Правды» и «Центропечати» с какими удобствами живёт в «Люксе»! Уже не раз заходить к нему Сергею приходилось. Вот где работать хорошо, уединившись. Одно удовольствие. А тут мечешься по друзьям и чердакам, и нет тебе никакого пристанища. Да и случись что-нибудь — кому ты нужен, кто за тебя слово доброе замолвит, заступится? Кто поручится в том, что ты не террорист?
А что будет завтра? Послезавтра? На эти вопросы не могли определённо ответить даже правители вышибленной из колеи России, которые вели народ к невиданным погибельным испытаниям.
Как никогда к месту шептал Сергей Есенин слова Николая Некрасова, сказанные задолго до нынешних событий:

Бывали хуже времена,
Но не было подлей.

А через шесть лет в стихотворении «Весна», вспоминая эти, названные им «отравленными», а по выражению Ивана Бунина «окаянные дни», Есенин напишет:

А ночью
Выплывет луна —
Её не слопали собаки:
Она была лишь не видна
Из— за людской
Кровавой драки.

Своё отношение к этой «драке» он тогда же выразил в маленькой поэме «Русь бесприютная»:

Россия — мать!
Прости меня,
Прости!
Но эту дикость, подлую и злую,
Я на своём недлительном пути
Не приголублю
И не поцелую.

Комментарии  

-3 #13 RE: РАДЕЧКО П. Троянский конь репутации ЕсенинаНаталья Игишева 05.04.2017 11:15
Похоже, что приписка в том оформлении, в каком она есть в опубликованном тексте воспоминаний Назаровой, при публикации комментария теряется из-за какого-то бага, поэтому даю ее отдельно. После трех звездочек в тексте стоит: «Есенин опрокинул бутылку на чьем-то столике. (Приписка на полях Г. Бениславской.)» .
Цитировать
-3 #12 RE: РАДЕЧКО П. Троянский конь репутации ЕсенинаНаталья Игишева 05.04.2017 08:49
Прошу прощения, в комментарии от 02.04.2017 11:04 пропустила приписку. С ней описание инцидента таково: «С. А. сидел в «ложе». Собирался идти к вам. Все посылал Александра (швейцара) за цветами на Страстной. Их был уже целый воз. Была там Катя. Пришла за деньгами. С. А. ждал, когда ему дадут деньги, чтобы отдать их сестре и идти на Никитскую. Пошел к кассе. По дороге его ли толкнули, толкнул ли он — но кто-то кого-то обругал. Есенин замахнулся бутылкой и облил пивом ***. Сцепились. Вызвали милицию. Его забрали». Как следует из приписки – а Бениславскую уж никак нельзя заподозрить в стремлении представить Есенина в положительном свете – причиной задержания стал совсем не дебош, а мелкий бытовой конфликт (опрокинутая бутылка – скорее всего, случайность), которую никто бы и в ум не взял, если бы в этот конфликт не оказался втянут человек, которого ну о-о-очень надо было лишний раз затащить в участок.
Цитировать
-3 #11 RE: РАДЕЧКО П. Троянский конь репутации ЕсенинаНаталья Игишева 02.04.2017 11:04
Со слов Приблудного, пересказанных в воспоминаниях Назаровой, инцидент от 15 сентября 1923 года выглядел совсем не так страшно, а Есенин был вполне адекватен и благодушно настроен: «С. А. сидел в «ложе». Собирался идти к вам. Все посылал Александра (швейцара) за цветами на Страстной. Их был уже целый воз. Была там Катя. Пришла за деньгами. С. А. ждал, когда ему дадут деньги, чтобы отдать их сестре и идти на Никитскую. Пошел к кассе. По дороге его ли толкнули, толкнул ли он — но кто-то кого-то обругал. Есенин замахнулся бутылкой и облил пивом ***. Сцепились. Вызвали милицию. Его забрали» (я бы не стала исключать провокацию). Также неясно, почему Гартман сказала, что Есенин пришел уже около 23 часов: судя по тому, что Екатерине Есениной понадобились деньги (что с ними на ночь глядя делать?) и что она безбоязненно вышла одна из дома и направилась в увеселительное заведение, время было еще «детское».
Цитировать
-2 #10 RE: РАДЕЧКО П. Троянский конь репутации ЕсенинаМихаил Ковалёв 21.12.2016 01:09
Большая благодарность П.Радечко за то, что разгрёб эту кучу наветов и лжи, вываленных "лучшим другом" на великого русского поэта после его смерти. "Друзья" вроде Мариенгофа хуже врагов. "Враньё без романа" --- типичная заказуха, трижды издававшаяся в ходе кампании "борьбы с есенинщиной", в то время как самого Есенина издавать перестали. А про тех, кто смакует мариенгофовские анекдоты, --- не способных отличить друга от злобного завистника, --- поэт сказал так: "Ваших душ безлиственную осень".
Цитировать
-3 #9 RE: РАДЕЧКО П. Троянский конь репутации ЕсенинаНаталья Игишева 14.11.2016 00:49
По принципу глухого телефона вполне мог появиться и слух о том, что Луначарский обещал предоставить под выступления Дункан ХХС. Хоть этому никакого подтверждения и нет, но зато сама «великая босоножка» обращалась к советскому правительству с просьбой выделить ей церковное здание для проведения новых, соответствующих духу коммунизма церемоний (взамен религиозных) по поводу рождений, свадеб и смертей, музыкально-хоре ографическое оформление которых она вызывалась разработать (В. С. Пашинина, «Неизвестный Есенин», с. 581-582). Как видим, осквернение храма (пусть и не конкретно ХХС) мирскими плясками в «творческие» планы «Дуньки-коммуни стки» все же входило и, что характеризует ее с еще худшей стороны, автором этих кощунственных планов была она сама, а не Луначарский (интересно также отметить, что этим предложением Дункан невольно охарактеризовал а коммунистическу ю идеологию как квазирелигию, паразитирующую на духовных – в религиозном значении этого слова – потребностях человека).
Цитировать
-3 #8 RE: РАДЕЧКО П. Троянский конь репутации ЕсенинаНаталья Игишева 13.11.2016 01:05
Справедливости ради стоит отметить, что кое-где «пензюк», вероятно, все же не врет, а просто транслирует собственные заблуждения, происходящие от использования ненадежных источников информации. Вряд ли, например, Дункан сообщала малознакомым людям, сколько ей лет. Тем более вряд ли они заглядывали к ней в метрику или паспорт. Скорее всего, Мариенгоф оценивал возраст Дункан на глаз и точно так же поступали другие общавшиеся с ней люди, а по виду «босоножке» на рассматриваемый момент времени действительно можно дать больше пятидесяти: испитое лицо и оплывшая фигура моложавости еще никому не прибавили. (Конечно, аристократ в самом высоком смысле этого слова, в качестве какового Анатолий Борисович себя позиционирует, ни при каких обстоятельствах не опустился бы до смакования чьих-то внешних недостатков, тем более если их владелец – как бы ни оценивать моральные качества последнего – ничего дурного ему не сделал, но это уже другой вопрос.)
Цитировать
-2 #7 RE: РАДЕЧКО П. Троянский конь репутации ЕсенинаНаталья Игишева 11.06.2016 21:52
Надуманно-заказ ной характер обвинений в антисемитизме, предъявлявшихся Есенину, вполне очевиден, однако они показательны в том смысле, что в связи с ними вполне уместно спросить: зачем бы эти обвинения понадобились, если б Сергей Александрович в самом деле был таким пьяницей и дебоширом, каким его принято было «живописать» в советское время? Какой был бы смысл идти таким путаным и ненадежным путем и шить обвинение белыми нитками, если б «смутьяна» можно было отправить за решетку на вполне законных основаниях – к примеру, за нанесение имущественного ущерба или телесных повреждений? (А дальше дело техники: вброс, как теперь говорят, всеобщая свалка, а потом уж при всем желании будет не понять, откуда взялась заточка и в чьей руке была.) Выходит не нашлось за Сергеем Александровичем вины, которая могла бы стать предметом судебного разбирательства , раз власти вынуждены были пойти на откровенную фабрикацию? Странный, однако, какой-то хулиган получается…
Цитировать
-2 #6 RE: РАДЕЧКО П. Троянский конь репутации ЕсенинаНаталья Игишева 29.03.2016 02:04
Антисемитом Есенин действительно не был: это видно по обилию евреев среди его хороших знакомых – но в антисемитизме его не обвиняли, как мне думается, отнюдь не по этой причине (честность и справедливость вообще никогда не были сильными сторонами тоталитарных режимов, режим советский вовсе не был исключением из этого правила, и предъявлять поэту другие столь же беспочвенные или, как минимум, очень сильно преувеличенные обвинения советская пропаганда отнюдь не гнушалась), а потому, что такое обвинение пошло бы вразрез с одним из фундаментальных мифов последней, согласно которому никаких конфликтов на национальной почве в «дружбы народов надежном оплоте» не было и по определению быть не могло.
Цитировать
-1 #5 RE: РАДЕЧКО П. Троянский конь репутации ЕсенинаНаталья Игишева 24.03.2016 22:37
В рассказе о том, как Есенин якобы ежедневно обедал в издательстве солеными огурцами прямо на рукописях Мариенгофа, абсурдно выглядит поведение не только и не столько первого, сколько второго. Предположим (разумеется, исключительно в порядке доказательства от противного), что Есенин и впрямь был настолько некультурен и неряшлив, а Мариенгоф его выходки снисходительно терпел: мол, деревенщина неотесанная – она и есть деревенщина неотесанная, что ж с нее взять? Но тогда (особенно с учетом претензий Мариенгофа на дворянство) уместно спросить: почему же при появлении такого «дорогого гостя» Анатолий Борисович каждый раз предусмотритель но не освобождал стол от рукописей и не застилал газетой или тряпкой какой, чтобы грязнуля-визите р ни бумаги, ни мебель рассолом не пачкал – если не ради чистоты, так хотя бы для того, чтобы избежать порчи своих бесценных произведений? Вывод очевиден: Мариенгоф так увлекся очернением Есенина, что сам не заметил, как заодно и себя в дурацком свете выставил.
Цитировать
0 #4 RE: РАДЕЧКО П. Троянский конь репутации ЕсенинаНаталья Игишева 23.03.2016 20:21
Г-н Радечко поступает, как акын: что видит, о том поет – и не его вина, если факты, попавшие в поле его зрения, говорят отнюдь не в пользу Мариенгофа. Конечно, не все авторские выводы можно назвать бесспорными, но и тех вполне объективных вещей, которые он приводит, как предоставляя Мариенгофу самому говорить за себя, так и давая слово абсолютно незаинтересован ным людям (как-то: Шраеру-Петрову) , с многократной лихвой достаточно для того, чтобы показать личность Анатолия Борисовича во всей ее неприглядности: как человека не только бездарного (это еще едва ли не лучшая его черта), но и жадного, лживого, наглого, циничного, тщеславного, беспричинно подлого и садистски жестокого. Конечно, можно вспомнить принцип «de mortuis aut bene, aut nihil», но в данном случае нарушать его приходится, чтобы опровергнуть ушаты грязной лжи, продолжающие литься на Есенина (тоже, заметьте, давно умершего) как из писулек самого Мариенгофа, переиздаваемых его почитателями, так и из их собственных опусов.
Цитировать

Добавить комментарий

Комментарии проходят предварительную модерацию и появляются на сайте не моментально, а некоторое время спустя. Поэтому не отправляйте, пожалуйста, комментарии несколько раз подряд.
Комментарии, не имеющие прямого отношения к теме статьи, содержащие оскорбительные слова, ненормативную лексику или малейший намек на разжигание социальной, религиозной или национальной розни, а также просто бессмысленные, ПУБЛИКОВАТЬСЯ НЕ БУДУТ.


Защитный код
Обновить

Яндекс цитирования
Rambler's Top100 Яндекс.Метрика