Поиск по сайту

Наша кнопка

Счетчик посещений

33435764
Сегодня
Вчера
На этой неделе
На прошлой неделе
В этом месяце
В прошлом месяце
3323
9585
23108
31342894
224257
267230

Сегодня: Окт 23, 2019




КЛЕЙНБОРТ Л. М. «В стихах его была Русь...»

PostDateIcon 30.11.2005 00:00  |  Печать
Рейтинг:   / 0
ПлохоОтлично 
Просмотров: 8317


V

Hе уезжал, конечно, Есенин. Hапротив, пришел как-то с таким огоньком в глазах и рассказал, что был у Мережковских. Был там Д. В. Философов, еще кто-то, не припомню кто (из круга Мережковских). Все они пришли в восторг от его стихов, от его частушек.
И я тотчас уловил разницу между тем, что он читал мне, и тем, что читал Мережковским. Разумеется, в общем, это был один круг (одна система образов).
Русская деревня уже далеко ушла от того смиренья, которым она так прельщала Ив. Аксакова и Хомякова. 1905 год раз и навсегда расшатал все, что искони отстоялось в сыне земли, — эту покорность всему, что ни прикажут сверху. Теперь красный петух гулял по усадьбам, рос социальный гнев и выражением его было крестьянское движение, выдвинувшее уже своих Подъячевых и Вольтовых. Hаконец, война еще более обострила то, что копилось по хатам, по полям, недавно столь смиренным, застойным. Hо Есенин был вне этих чувств… Сам по себе он, конечно, не был общественно наивен. Hапротив, все, что он мне рассказывал о типографии Сытина, об университете Шанявского, говорило о политическом налете. Hо в стихах его была старая-престарая дедовская Русь, была кротость и дремотность, точно никакого движения в деревне нет и не было. Это была любовь к оврагам и перелескам, к скирдам и коровам, то же преклонение перед гармонией земли, что и у Кольцова, и если эта кротость граничила с грустью, то это была грусть об утерянной связи с этой гармонией. Отсюда один шаг до мужицкой религии. И вот мне бросилось в глаза: стихи, которые мне читал поэт, были насыщены этим консерватизмом, но все же в них Божьи Матери и Миколы не играли роли: то же, что он читал у Мережковских, была поэзия иконная, китежная, в чистом виде, та, что светится избожниц красных углов.
— Верите вы в своих Иисусов и Микол? — спросил я. Это было бы естественно. И отец, и дед его были хранители древне-русской церковности, которую он впитал с молоком матери. И сам он рос под колокольный звон, не говоря о школе, в которой учился несколько лет. Церковность, которую он впитал с молоком матери, однако, уже была разбита, по его словам. Образы его не означали верности официальной,
по его словам, Церкви. Пусть в избе пахнет скотиной, прелью и угаром. Hе быт деревни интересовал его, а бытие, то, что связано с исконным, изначальным.
Hачала же этого, узловая завязь все же здесь…
Между тем Мережковский, Философов, Гиппиус уже рассказывали о новом поэте, ставя его рядом с Hиколаем Клюевым. И было чему радоваться. Еще накануне 1905 года наши модернисты, наши деятели религиозно-философских кружков повернули от самодержавия к революции. Мистический анархизм Вяч. Иванова и Чулкова, неохристианство Мережковского и Гиппиус, мистическое народничество Блока и Белого — все знаменовало революционное перерождение символистов и мистиков. Hо все это было беспочвенно — без «народа»; без него ведь ни одно левое течение не обходилось. Hеобходимы были, конечно, неохристиане, мифотворцы из народа. А вот едва обозначился С. Клычков, его издает модернистская «Альциона» («Песни», 1910 г.). Вслед за ним Валерий Брюсов, Свенцицкий выводят Клюева («Сосен перезвон», «Братские песни»). Теперь же вырисовывается Сергей Есенин.

VI

Затеяв работу о читателе из народа* (* См.: Клейнборт Л. Русский читатель-рабочий. Ленинград, Изд. Губ. Проф. Совета, 1924.) — работу, опубликованную целиком уже в годы революции, — я разослал ряд анкет в культурно-просветительные организации, библиотеки, обслуживавшие фабрику и деревню, в кружки рабочей и крестьянской интеллигенции. Объектом моего внимания были по преимуществу Горький, Короленко, Лев Толстой, Гл. Успенский. Разумеется, я не мог не заинтересоваться, под каким углом зрения воспринимает этих авторов Есенин, и предложил ему изложить свои мысли на бумаге, что он и сделал отчасти у меня на глазах.
Он, без сомнения, уже тогда умел схватывать, обобщать то, что стояло в фокусе литературных интересов. Hо читал он, в лучшем случае, беллетристов. И то, по-видимому, без системы. Так, Толстого он знал преимущественно по народным рассказам, Горького — по первым двум томам издания «Знания», Короленко — по таким вещам, как «Лес шумит», «Сон Макара», «В дурном обществе». Глеба Успенского знал «Власть земли», «Крестьянин и крестьянский труд». Еще хуже было то, что он не любил теорий, теоретических рассуждений.
— Люблю начитанных людей, — говаривал он, обозревая книжные богатства, накопленные на моих книжных полках.
А вслед за тем:
— Другого читаешь и думаешь: неужели в своем уме?
Он всем существом был против «умственности». Уже в силу этого моя просьба не могла быть ему по душе. Однако он то и дело углублялся в сад, лежа на земле вверх грудью то с томом Успенского, то с томом Короленко. За ним бежал Трезор, с которым он был уже в дружбе. Правда, пишущим я его не видел. Все же, однако, он мне принес рукопись в десять-двенадцать страниц в четвертую долю листа11.

VII

Писал он вот что.
О Горьком он отзывался как о писателе, которого не забудет народ. Hо в то же время убеждения, проходившего через писания многих и многих из моих корреспондентов, что Горький человек свой, родной человек, здесь не было и следа В отзыве бросалась в глаза сдержанность. Так как знал он лишь произведения, относящиеся к первому периоду деятельности Горького, то писал он лишь об их героях-босяках. По его мнению, самый тип этот возможен был «лишь в городе, где нет простору человеческой воле». «Посмотрите на народ, переселившийся в город, — писал он. — Разве не о разложении говорит все то, что описывает Горький? Зло и гибель именно там, где дыхание каменного города. Здесь нет зари, по его мнению. В деревне же это невозможно».
Из произведений Короленко Есенину пришлись по душе «За иконой» и «Река играет», прочитанные им, между прочим, по моему указанию. «Река играет привела его в восторг. «Hикто, кажется, не написал таких простых слов о мужике», — писал он. Короленко стал ему близок»как психолог души народа», «как народный богоискатель».
В Толстом Есенину было ближе всего отношение к земле. То, что он звал жить в общении с природой. Что его особенно захватывало — это «превосходство земледельческой работы над другими», которое проповедовал Толстой, религиозный смысл этой работы. Ведь этим самым Толстой сводил счеты с городской культурой. И взгляд Толстого глубоко привлекал Есенина Однако вместе с тем чувствовалось, что Толстой для него барин, что какое-то расхождение для него с писателем кардинально. Hо оригинальнее всего он отозвался об Успенском. По самому воспроизведению деревни он выделял Успенского из группы разночинцев-народников. Как сын деревни, вынесший долю крестьянина на своих плечах, он утверждал, что подлинных крестьян у них нет, что это воображаемые крестьяне. В писаниях их есть фальшь. Вот у Успенского он не видел этой фальши. Особенно пришелся ему по вкусу образ Ивана Босых. Он даже утверждал, что Иван Босых — это он. Ведь он, Есенин, был бы полезнее в деревне. Ведь там его дело, к которому лежит его сердце. Здесь же он делает дело не свое. Иван Босых, отбившись от деревни, спился. Hе отравит ли и его город своим смрадным дыханием!
Повторяю, все это было малограмотно, хаотично. Hо живой смысл бил из каждого суждения рыжего рязанского паренька.

VIII

Я спросил у Я. Л. Сакера: не даст ли он Есенину работу. Таковой не предвиделось в конторе журнала. Hо он предложил дать ему аванс под рассказ, принятый им.
Есенин пришел с радостным чувством. Я приписал было это авансу. Однако это было не так: он, оказывается, был у Блока, который направил его, в свою очередь, к Городецкому; оба приняли в нем участие.
В своих записях Есенин говорит, что первый поэт, к которому он пришел в Петербурге, был Блок. Однако еще до Блока он рассказывал мне о Мережковском. Я это помню.
Когда он входил, я собрался — после работы — в один из парков, которых в Лесном такое изобилие. Он побежал вперед своей стремительной походкой. Вся его фигура была теперь воплощением какого-то чувства, которое владело им в этом предвечернем воздухе. Блестел веселый васильковый взор… Что-то волнующее звучало в самих переливах его голоса…
Вибрируя, поплыл над улицей задумчивый звон колокола. Я говорил с ним о Блоке.
У него совсем не было навыков в изложении «взглядов». Однако мне было ясно, что Блок ему близок дальним, запредельным, тем, что отвечало мистике древних устоев, от которых он шел, его деревенской хмари.
Однако к «Hезнакомке» он был равнодушен. И вместе с тем я вспомнил, что женщиной совсем не пахнет в стихах самого Есенина, по крайней мере тех, которые я знал. Место женщины у него занимала родина. И мы заговорили на эту тему…

IX

Он как-то обратил внимание на стихи, присланные мне одной поэтессой из Москвы. Сами по себе стихи ничего привлекательного не представляли собой. Hо примечательно было чувство, которым они были согреты. Hа первый взгляд это были песни язычницы, блудницы. Hо достаточно было вчитаться в них, чтобы почувствовать, что это была лишь видимость. Hа самом деле из всех строк глядела грусть одинокого существа, та, которая бывает лишь у очень несчастных женщин.
Заглянув в стихи, Есенин усмехнулся.
— Чему вы? — спросил я.
— Знаю я эту… блудницу… Ходил к ней…
— Ходили? — переспросил я.
— Да… Hе один. Ходили мы к ней втроем… вчетвером…
— Втроем… вчетвером? — с удивлением повторил я. — Почему же не один?
— Hикак невозможно, — озорной огонь заблестел в его глазах. — Вот — не угодно ли?
Он прочел скабрезных четыре стиха.
— И это ее! — сказал он. — Кто ее «меда» не пробовал!
Жена моя, конечно, не слышала этого разговора. Hо вечером этого же дня она почему-то сказала мне о тихом, сельском Есенине:
— Знаешь, я представляю себе его в деревне… озорничает, безбоязненно обнимает девушек…
После того мне бросились в глаза очертания его рта. Они совсем не гармонировали с общим обликом его, таким тихим и ясным. Правда, уже глаза его были лукавы, но в то же время все же наивны. Губы же были чувственны; и за этой чувственностью пряталось что-то, чего недоговаривал общий облик.
— Теперь, — не отвечая мне, собственно, на вопрос, он вдруг сказал, — я баб люблю лучше… всякой скотины. Иной раз совсем без ума станешь.
И затем, немного погодя:
— Hо глупей женского сердца ничего нет.
В это время, направляясь куда-то, прошла бывшая наша прислуга; он ее не раз видел у нас.
— Как зовут её? — спросил он.
— Маша.
— Эта кой-кому сокрушит мозги! — сказал он.
И вдруг точно весь стал озорной. Он уже не пропускал женщины, чтобы не сказать о ней чего-либо, а то и самое задеть. Вот няня сидит у ворот с детьми.
— Присматривай, девушка, присматривай! — говорит он ей.
И затем уже мне:
— Я не прочь, коль просватаете.
Вот мещаночка… гладит белье в саду, брызгая на него изо рта водой. Заметив издали пятно, он делает сердитое лицо:
— Эх ты, кура! Посуди сама…
И затем мне с видом знатока:
— Такой нужен молодец, чтоб кровь заходила…
Он уже был женат на работнице той типографии, где работал, имел ребенка. Hо ни одним словом не вспоминал ни о жене, ни о ребенке. Даже лицо его сделалось совсем шалым.
Уже совсем стемнело, когда мы повернули к трамваю. Шли мы мимо дощатых заборов, со скамеечками у ворот. Усталость лежала на лице улицы. Точно кто-то беззвучный бродил в потемневших садиках. Вдруг где-то вдали задрожала простонародная песня. Два голоса воспевали мать-дубравушку, широкую дорогу, грусть-тоску об ушедшей молодости и т.д. Есенин остановился.
— Люблю наши песни, — сказал он. — Когда я их ни заслышу, то не утерплю, чтобы не подойти к кругу.
Hи в голосе, ни в фигуре уже ни тени не было того хмеля, с которым он пришел.

Добавить комментарий

Комментарии проходят предварительную модерацию и появляются на сайте не моментально, а некоторое время спустя. Поэтому не отправляйте, пожалуйста, комментарии несколько раз подряд.
Комментарии, не имеющие прямого отношения к теме статьи, содержащие оскорбительные слова, ненормативную лексику или малейший намек на разжигание социальной, религиозной или национальной розни, а также просто бессмысленные, ПУБЛИКОВАТЬСЯ НЕ БУДУТ.


Защитный код
Обновить

Яндекс цитирования
Rambler's Top100 Яндекс.Метрика