К  80-летию со дня рождения Сергея Есенина

М. ДУДИН

Как песня иволги…

Когда мне случается слышать имя Сергея Александровича Есенина или думать о нем, читая его стихи, мой слух, мою душу, все существо мое начинает наполнять пронизывающей пронзительностью и чистотой серебряная песня иволги, словно иду я в бесконечной сутеми березовых стволов, по высокой утренней траве, под тенью зеленых неподвижных вершин, уже озаренных рассветом, иду и слушаю трехколенную флейту, и ее звонкое и необыкновенное по своей свежести звучание завораживает меня, приобщая к  какой-то непостижимой тайне жизни. Этот звук как бы снимает с моих глаз пелену только что окончившейся ночи, проясняя окружающий меня мир, проявляя его подлинную поэтическую сущность.
Флейта иволги, промытая росой, берет верх над всем разнообразием птичьего хора, над всеми чечетками и дроздами, над пеночками и поползнями, над малиновками и зябликами, над ласточками и жаворонками, подчиняя их радость какой-то определенности единства, родства. Флейта иволги становится сама по себе тем веретеном, на которое наматывается нить звучания самой жизни, и голос кукушки на ее фоне в своей привычной обыденности незаметно отмеряет, как метроном, время.

Я теперь скупее стал в желаньях,
Жизнь моя? иль ты приснилась мне?
Словно я весенней гулкой ранью
Проскакал на розовом коне.

Торжество восхищения перед умением так рассказать о движении своей души заставляет все чувства как бы замереть перед этим чудом и на мгновение, равное вечности, увидеть полет этого коня, прикоснуться к его движению, соединяющему времена и миры и превращающему благодарные слезы в звенящее мерцание созвездий.
Это и есть, наверное, Поэзия, томительная необъяснимость ее обаяния.
Иволга — птица редкая, она прилетает в наши березовые леса позднее всех и вьет гнезда, сплетая их, как гамачки, в развилках сучьев высоких, уже оперившихся зеленью берез. Она начинает петь в конце мая или начале июня, и все в березовом лесу подчинено голосу этой золотой с черными подкрылками птице, вся музыка леса прислушивается к ее голосу. А как красиво в полете золотое веретено ее стремительного тела на фоне ослепительно светлой утренней сини! Потом она замолкает на неделю, на две, на три — выводит птенцов. А в июле запевает опять, но в ее голосе уже появляются нотки озабоченности и тревоги перед обратным путем в Африку, ведь улетает она уже в августе, одной из первых.

Я пришел на эту землю,
Чтоб скорей ее покинуть…

Но весь этот мир, истомленный зрелостью, живет еще ее серебряным голосом и долго не забудет его; оледенелые ветки берез на пронзительном февральском ветру будут позвякивать друг о друга, и в этом хрустальном звоне мелькнет отголосок ее песни, как напоминание о торжественном празднике летнего блаженства зелени, промытой грозой, и розовый конь жизни будет нести нового всадника по неоглядным полям, по светлым лесам — к радости.
Это и есть Поэзия, ее святое таинство, ее завораживающее душу благородство.
Иногда мне кажется, что жар-птица, озаряющая своими крыльями русские сказки, пленительные и чистые, наверное, и есть преображенная творческим духом народа иволга, другого примера для полета столь яркой фантазии я не могу себе представить.
У Сергея Александровича Есенина была короткая, как праздник иволги в наших березовых лесах, жизнь, но песня его была прекрасна, и душевна, и необычна, она осталась в самом воздухе бессмертного русского языка, как откровение, как запах медуницы на заливном лугу перед завтрашним сенокосом. Он любил эту землю какой то еще доселе неведомой, необыкновенной любовью. И в этой любви было и мужество и пророчество:

Если крикнет рать святая:
«Кинь ты Русь, живи в раю!» —
Я скажу: «Не надо рая,
Дайте родину мою«.

К искренности этого чудо-голоса нельзя было не прислушиваться, потому что в нем была и связь времен, и ощущение мимолетности своего земного бывания, и еще что-то вечное, стоящее за этой мимолетностью жизни:

Уже ты стал немного отцветать,
Другие юноши поют другие песни.
Они, пожалуй, будут интересней -
Уж не село, а вся земля им мать.

И опять эти извечно русские поиски родства со всем миром, опять эта пушкинская мечта о тех временах, «когда народы, распри позабыв, в великую семью соединятся», опять эта непрекращающаяся эстафета поэзии, ее общечеловеческое начало, помогающее раскрывать национальную сущность человеческого характера, его особенности в общей гармонии, и опять…

Но и тогда, когда по всей планете
Пройдет вражда племен,
Исчезнет ложь и грусть,-
Я буду воспевать всем существом в поэте
Шестую часть земля
С названьем кратким «Русь».

Вот он, этот исповедальный путь поэта, пронизанный вековым опытом народа, раскрывшимся в его душе. Всю жизнь Есенин искал родства со всем живым в этом мире. Он понимал и остро чувствовал гармонию и соразмерность и гармонией своей творческой души тянулся к гармонии человечества, миров и созвездий. Он говорил в послании к своим грузинским собратьям, что «поэт поэту есть кунак», опять-таки продолжая начатое Пушкиным:

Издревле сладостный союз
Поэтов меж собой связует:
Они жрецы единых муз;

Единый пламень их волнует;
Друг Другу чужды по судьбе.
Они родня по вдохновенью.

Да эта эстафета и не может кончиться, потому что поэзия живет поисками родства, это и есть ее почва, это и есть ее извечный перелет с континента на континент, с экватора к полярным зонам.
И я вспоминаю, как, будучи уже глубоким девяностолетним стариком, американский поэт Роберт Фрост сказал, прилетев в Москву: «Я знаю вас лучше, чем госдепартамент: я изучал Россию по русской поэзии и приехал проверить все, что она мне сказала». И улыбнулся своим лицом, каждой его морщиной, глубокой, как борозда, и в этих коричневых бороздах, проложенных на его лице опытом жизни, как небо, сияли детской восхищенностью глаза мудрости, И эта мудрость познания заставляла произнести его те лучшие слова в том лучшем порядке, которые и определяли его надежду, его благословение: «Поэзия — это мечта, создающая великое будущее».
Наверное, Сергей Александрович Есенин мог бы встретить Роберта Фроста в Москве в этот его приезд, ведь Есенин моложе его, и они могли бы побеседовать о своих судьбах и о судьбах мира. Но я не могу себе представить лик Есенина в венце седых волос. И я согласен с Глебом Горбовским — Есенин «не вмещается в старость».

Вот он стоит сквозь возраст,
И стать его пряма -
Под русскою березой,
Как молодость сама.

Он есть загадка человеческой простоты во всей ее сложности, как будто сама музыка времени коснулась его души, и этот многообразный, как сводный оркестр, инструмент зазвучал в унисон всем временам откровением своего времени. Он умел видеть все: и то, как «режет серп тяжелые колосья, как под горло режут лебедей», и то, как «изб бревенчатый живот трясет стальная лихорадка». Он был до крайности русским человеком и истинным сыном Земли в самом высоком значении этого понятия. И его сердце, его душа, отзывчивые на горе, умеющие по редчайшей своей особенности воспринимать чужое горе, как свое собственное, всегда кровоточили; может, поэтому золотые крылья его пронзительной песни и не вынесли этой нагрузки любви и нежности.
Я люблю его давно, с первой своей влюбленности тайной и неразрешимой, безответной и недосягаемой. Я люблю его за то, что он помог и мне понять мою родину и весь земной человеческий мир, я люблю его за то, что он учил меня мужеству, нежности.
И сейчас я вовсе без удивления смотрю на то, что время свело их вместе с Маяковским, и они вовсе не противоречат друг другу. Они рядом. И оба несут радость познания и сочувствия:

Легкий шажок и широкий шаг —
И над обоими красный флаг.

Это сказал Ярослав Смеляков. А он умел говорить точно, и я ему верю.
Я люблю стихи Есенина так же, как люблю слушать иволгу.
На июнь я всегда уезжаю из города в гости к своему другу — директору Пушкинского заповедника Семену Степановичу Гейченко. Он встает рано и будит меня. Мы слушаем вместе утреннюю песню иволги, и мне кажется, что она льется не из птичьего вздрагивающего горла, а из глубин самой природы, из травы и листьев, из воды и неба, из перебежки солнечных пятен в зарослях орешника.
И всегда ее песня, а утром особенно, звучит как обещание продолжения чуда, как будто в самом деле «предназначенное расставанье обещает встречу впереди».
А иногда, когда я хожу по лесу и она молчит, я начинаю свистеть, подражая ее голосу. Когда мне удается свистнуть более точно, она начинает отвечать мне, и мы пересвистываемся с ней некоторое время. А порой, когда я раздражаю ее своим непохожим свистом, она начинает верещать, как кошка, которой отдавили в прихлопе хвост. И я умолкаю. Вечером она прилетает к нижнему пруду усадьбы и садится где-то на верхушке серебряной ивы и начинает петь, и ее флейта уже остается со мной на весь вечер, и, когда я начинаю засыпать, мне кажется, что она все еще звучит где-то посредине звездного неба. И мне видится всадник, скачущий на розовом коне по розовой долине, и в такт его движению летит над ним золотая птица с черными подкрылками.