В. А. Сухов (Пенза)

МОТИВ ПРЕОДОЛЕНИЯ СМЕРТИ В ЛИРИКЕ М. Ю. ЛЕРМОНТОВА И С. А. ЕСЕНИНА

В лирике М. Ю. Лермонтова и С. А. Есенина можно выделить мотив предсказания смерти, который тесным образом связан с мотивом ее преодоления. Исследователями отмечалось, что в поэзии М. Ю. Лермонтова «смерть предстает не как финал земного пути», а «как провиденциальное ощущение гибели или близкой кончины»¹. В соответствии с таким мироощущением  написано стихотворение «Завещание» (1840). Рассказывая о судьбе смертельно раненного на Кавказе офицера, Лермонтов с поразительной достоверностью выражает чувства простого человека, монолог которого поражает своим стоицизмом и спокойствием: «…Скажи им, что навылет в грудь/ Я пулей ранен был;/Что умер честно за царя/Что плохи наши лекаря/И что родному краю/Поклон я посылаю» (1, 458)². Здесь ярко проявляется гуманизм поэта и его способность выйти за пределы собственной трагической судьбы.
По воспоминаниям В. Рождественского, Есенин «от некоторых стихов Лермонтова готов был плакать и неподражаемо умел напевать вполголоса на какой-то собственный мотив его «Завещание»³. На самом деле, Есенина, который в последние годы своей жизни предчувствовал свой трагический исход, не могли не тронуть пронзительные лермонтовские строки: «Наедине с тобою, брат, /Хотел бы я побыть:/На свете мало, говорят,/Мне остается жить… Ты расскажи всю правду ей, /Пустого сердца не жалей/ Пускай она поплачет…/Ей ничего не значит!» (1, 458)⁴. Не случайно заключительное лермонтовское двустишие обрело свою вторую жизнь в есенинском стихотворении: «Сыпь, тальянка, звонко, сыпь, тальянка, смело!» ( 1925):«Пусть она услышит, пусть она поплачет./Ей чужая юность ничего не значит» (1, 241).
В «маленькой поэме» «На Кавказе» (1924) Есенин, вспоминая своих великих предшественников, после Пушкина переходит к характеристике Лермонтова. Проводя своеобразную психологическую параллель, он объясняет причины гибели поэта его мятежным характером: «За грусть и желчь в своем лице/ Кипенья желтых рек достоин,/ Он, как поэт и офицер,/Был пулей друга успокоен» (2, 108). Есенин подчеркивал, что приехал на Кавказ не только «обрыдать» «родной прах» любимых поэтов, но и «подсмотреть свой час кончины » (2, 108). На самом деле, незадолго до гибели Лермонтов и Есенин создают пророческие произведения, в которых мотив смерти тесным образом связан с мотивом сна — предсказания. В стихотворении «Сон» (1841) лирический герой Лермонтова  собственную смерть видит в «долине Дагестана», где шли самые ожесточенные сражения с горцами: « Лежал один я на песке долины», «Солнце …жгло меня — но спал я мертвым сном» (1, 477). На дар предвидения, который особенно ярко проявился в этом произведении, обратил внимание философ В. Соловьев. Он писал: «Лермонтов не только предчувствовал свою роковую смерть, но и прямо видел ее заранее»⁵. Мотив сна о собственной смерти, связанный с напряженными поисками разгадки вечной тайны бытия, возникает и в «маленькой поэме» Есенина «Метель». Предсказание смерти во сне — взгляд на себя со стороны — мертвого — все это напоминает лермонтовский «Сон». По роковому стечению обстоятельств поэма «Метель» была создана поэтом в декабре 1924 года, за год до ухода из жизни. Поэт видит себя «усопшего/В гробу» со стороны и даже принимает участие в собственных похоронах: «Я веки мертвому себе/Спускаю ниже…» (2, 151). Сравнивая  лермонтовский и есенинский «сны о смерти», понимаешь, что поэты пророчески осознавали  близость своего ухода в мир иной. При этом Есенин не исключал и того, что его противостояние с властью может для него закончиться трагически. С горькой иронией поэт заявлял: «И первого /Меня повесить нужно, /Скрестив мне руки за спиной» (2, 149). Есенин предпринял попытку снять тот трагический накал безысходности, который отличал поэму «Метель». Он пишет ее своеобразное продолжение — «маленькую поэму» «Весна» (декабрь 1924), в которой представленной так зримо собственной смерти противопоставляет мотив ее преодоления. Устами своего лирического героя поэт с оптимизмом заявляет: «Припадок кончен./ Грусть в опале./Приемлю жизнь, как первый сон» (2, 153).
Для лирических героев Лермонтова и Есенина осознание близкой смерти связано с ощущением преодоления своеобразного духовного кризиса. Это сходство мироощущения поэтов ярко проявляется, если сравнить лермонтовскую и есенинскую элегии «Выхожу один я на дорогу» (1841) и «Мы теперь уходим понемногу» (1924). Пророческая «тоска» сближает двух поэтов. Лирический герой Лермонтова делает исповедальное признание, которое подтверждает его невольное смятение перед лицом приближающейся смерти: «Что же мне так больно и так трудно? /Жду ль чего? Жалею ли о чем?» (1, 488). Есенинский лирический герой также не скрывает того, что, провожая близких друзей в последний путь, он всегда испытывает «дрожь». Разочарованный в жизни романтический герой Лермонтова заявляет: «Уж не жду от жизни ничего я,/И не жаль мне прошлого ничуть» (1, 488). Этому лермонтовскому разочарованию противостоит есенинское осознания «земного» счастья со всеми его радостями: «…И на этой на земле угрюмой/Счастлив тем, что я дышал и жил…»  (1, 201). Лирический герой Лермонтова в духе романтизма заявляет: «Я ищу свободы и покоя! /Я б хотел забыться и заснуть!» (1, 488). Поэт противопоставляет смертный исход, связанный с «холодным сном могилы», с состоянием, пограничным, которое можно считать победой жизненных сил над смертью: «Я б хотел навеки так заснуть, /Что б в груди дремали жизни силы/ Что б дыша вздымалась тихо грудь» (1, 488). У Есенина в элегии «Мы теперь уходим понемногу» мотив преодоления смерти находит отражение в выстраданном признании лирического героя «И на этой на земле угрюмой/Счастлив тем, что я дышал и жил» (1, 201). Интересно отметить то, что и у Лермонтова и у Есенина жизнь ассоциируется прежде всего с дыханием, то есть с жизнью души. Лермонтовский лирический герой мечтает заснуть, но не «сном смерти», а «сном жизни». В связи с этим нельзя не вспомнить и признание лирического героя есенинской «Весны», которое нами уже цитировалось.
В заключение отметим, что лирические героя Лермонтова и Есенина связывают свое духовное возрождении с чувством любви к женщине и с символом вечной жизни — деревом. Лермонтовский дуб и есенинский клен — своеобразные символы бессмертия, воплотившие в себе мечту поэтов о победе жизни над смертью. Поэтому лирический герой Лермонтова мечтает о том, чтобы ему « про любовь» «сладкий голос пел». При этом песня о любви должна сливаться с шумом дуба — мифологическим образом «древа жизни». Опора на традиции славянской мифологии сближают Лермонтова и Есенина, поэтому они связывают мотив пути — дороги с образом древа жизни. «Дерево как метафора дороги, как путь, по которому можно достичь загробного мира — общий мотив славянских поверий…»⁶. Так начало лермонтовской элегии «Выхожу один я на дорогу» логично завершалось по кольцевому принципу композиции символичным обращением к образу дерева: «Надо мной чтоб вечно зеленея/Темный дуб склонялся и шумел» (1, 488).
Есенин подхватывает этот лермонтовский мотив преодоления смерти в стихотворении «Клен ты мой опавший, клен заледенелый» (28 ноября 1925). В нем, завершая свой «древесный роман» (М. Эпштейн), поэт создает свою «метафору дороги» — образ клена. Есенинский клен, «как пьяный сторож, выйдя на дорогу,/Утонул в сугробе, приморозил ногу» (4, 233). Воспринимать эту метафору необходимо в контексте  стихотворения «Я покинул родимый дом» (1918), в котором поэт также изображает старого сторожа: «Стережет голубую Русь/Старый клен на одной ноге» (1, 143). Осознавая приближение смерти, Есенин с присущим ему  страстным жизнелюбием восклицает: «Сам себе казался я таким же кленом,/Только не опавшим, а вовсю зеленым./И, утратив скромность, одуревши в доску, /Как жену чужую, обнимал березку» (4, 233).
Из всего вышесказанного можно сделать вывод о том, что именно трагическое мировосприятие Лермонтова и Есенина парадоксальным образом определяет их поразительное жизнелюбие. Чем ближе смерть, тем острее жажда жизни в душах их лирических героев. Это противоборство объясняется мощным напором страстных натур гениальных поэтов. Именно поэтому Лермонтов не хотел бы «заснуть холодным сном могилы», а в стихотворении «Пой же, пой! На проклятой гитаре…» (1922) Есенин утверждал: «Не умру я, мой друг, никогда». Таким образом, в лермонтовской и есенинской лирике «провиденциальное ощущение» скорой смерти преодолевается всепобеждающим чувством любви к жизни. Не случайно после слова «жить» автор в стихотворении «Завещание» ставит жизнеутверждающий восклицательный знак. Возможно, именно поэтому Есенин начинает свое предсмертное стихотворение так, как будто отвечает лирическому герою лермонтовского «Завещания»: «До свиданья, друг мой, до свиданья/Милый мой, ты у меня в груди/Предназначенное расставанье/ Обещает встречу впереди» (1, 153).


Примечания
1. Лермонтовская энциклопедия. М., 1981. С. 310.
2. Здесь и далее в тексте приводятся ссылки на издание: М. Ю. Лермонтов. Собр. соч. в 4 т. Ленинград. 1979. В скобках указываются том и страница.
3. Рождественский В. Сергей Есенин //О Есенине. Стихи и проза  писателей —современников поэта. М., 1990. С. 316.
4. Здесь и далее в тексте приводятся ссылки на издание: С. А. Есенин Полное собр. соч. в 7 т. Москва.1995 - 2001.В скобках указывается том и страница.
5. Соловьев В. Из литературного наследия. М.,1990. С. 274.
6. Славянская мифология. М., 1995. С. 225.