Анна БЕРЗИНЬ

Щедрая доброта

В молодости люди обычно начинают дружить с первого слова, с первого взгляда, с первого знакомства, но я не могу этого сказать о наших отношениях с Сергеем Александровичем. Много было таких моментов, которые мешали нам подружиться. Встречалась я в то время главным образом с военной публикой. И почти все, за редким исключением, фронтовые товарищи, признавая Сергея Александровича хорошим поэтом, резко отрицательно относились к кафе «Стойло Пегаса». Дома у нас Сергей Александрович держал себя неуверенно. Его отпугивала, видимо, внешняя суровость и подтянутость некоторых товарищей из нашей среды.

Но все это резко изменилось, когда мои родители переехали в Москву на постоянное жительство. Мы перебрались на самый верхний этаж, где была большая квартира, и вот уже в эту квартиру зачастил Сергей Александрович. Он сразу стал проще. У моей матери, большой любительницы старинных русских песен, и у Сергея Александровича нашлось общее — они могли петь часами, причем Сергей Александрович пел самозабвенно. В это время я из ВСНХ перешла работать редактором в Гослитиздат. Очень часто, возвращаясь с работы, слышала еще у лифта, что в нашей квартире поют. Это значит, что Сергей Александрович у нас. Он обычно сидел на полу, на маленьком коврике, прислонившись спиной к шкафу, а мать сидела в кресле. Мое появление смущало их очень мало. Правда, иногда Сергей Александрович, словно очнувшись, говорил, что уже он и так засиделся, и торопился куда-то уйти.

Улыбка у Есенина была светлая, притягательная, а смех детский, заразительный. Когда Сергей Александрович смеялся, окружающим хотелось мягко и нежно улыбаться, будто глядишь на проказы милого и счастливого ребенка.

Он сам больше всех радовался всяким выдумкам и незатейливым анекдотам, которыми он широко делился с каждым, но был не надоедлив, а просто весел и в своей веселости щедр.

…Публика шумела, многие начинали хлопать, что-то кричали. Но вот от двери мимо нашего столика прошел в меховой, помнится, чуть ли не в бобровой шапке Есенин. Он шел, не глядя по сторонам, ничего не замечая, ни с кем не раскланиваясь. Особенно обидно показалось, что он прошел мимо меня, как мимо стены.

Сергей Александрович уселся в углу, и тут, видимо, кто-то сказал ему, что я а кафе. Он растерянно оглядел столики и, взглянув на меня, улыбнулся и сейчас же подошел к нам. Первые слова, которые он произнес, были:

— Она здесь! Вы видели?
— Кто? — удивилась я. — Айседора!

Я поглядела в его сияющие глаза, в улыбающееся лицо и вдруг поняла, что он переполнен счастьем, переполнен любовью.

— Очень жаль, что я не увижу вашу маму, вы передайте ей мой привет.

Глядя на мое недоуменное лицо, он добавил:

— Я уезжаю с Айседорой за границу. Она моя жена!

Воронский сообщил, что пришла каблограмма: Сергей ночью повесился в гостинице «Англетер», я включена в комиссию по похоронам.

Товарищи из комиссии вечером выехали в Ленинград за телом Сергея.

Двадцать девятого утром на вокзале было много товарищей. Гроб вынесли на руках. Мы поехали на Никитский бульвар, в Дом печати.

Гроб поставили посредине зала. Товарищи несли почетный караул; непрерывной лентой проходили москвичи перед гробом Есенина. Окна были открыты настежь, на дворе стояла оттепель. С крыш падали капли и звонко разбивались о тротуар. Стоя у открытого окна, я слушала весеннюю капель, казалось, плачет даже сам дом. Весна и стихи Есенина — все это неразрывно связано, и вот, словно стараясь проводить Сергея, стояла весенняя погода, а был конец декабря…

Мне хотелось в последнюю ночь продумать самой, как все это вышло, что Сергея уже нет с нами, лежит холодный и обиженный мальчик. Кто же его обидел?

Самоубийство. Сергей убил себя. Такой жизнерадостный, он любил петь и плясать. Неутомимо и неудержимо, хоть несколько часов подряд, самозабвенно и красиво, с удалью, но без гика, а с мягкой улыбкой и чуть прикрытыми глазами.

Сережа, который легко и проникновенно писал такие светлые, подчас совершенно прозрачные и чистые строки… Мы совсем не следили за тем, как и когда он пишет. Он приходил и читал готовые стихи, всегда законченные, всегда стройные и отделанные. Вот он лежит мертвый, а мы совсем не знали, как он работает. Мы видели, как он пил, отводили его руки от стакана, увозили и от милиции, и хлопотали, и просили за него, помещали в больницы, а вот как он работал, совершенно не знали, даже не интересовались. Я любила его поэзию, я знала наизусть его стихи, а когда он их писал, когда обдумывал и как обдумывал, не знала. Может быть, творил он а тишине, одиноко, когда никто даже глазом не мог смутить его покой, а может, он творил всегда, сидя среди нас, разговаривая с нами, гуляя по улицам, встречаясь с друзьями…

Но вот и рассвело. Стали собираться родственники, друзья, товарищи. Дом печати наполнился, и началась гражданская панихида.

Потом пришла мать Сергея и, причитая, наклонилась над сыном. Из руки она посыпала песок на Сергея; я поняла, что она его отдала земле.

Журнал «Огонек»