8

Телефона в номере гостиницы Устинова не было…
Телефон был лишь внизу, в швейцарской, куда Устинов и сходил обыкновенно говорить.
Около часа ночи в моей комнате раздался телефонный звонок… Все, кроме меня, уже спали.
Я подошла и услышала совершенно незнакомый мне голос, спрашивавший меня.
И на мой утвердительный ответ последовала фраза: «С Вами сейчас будут говорить».
А затем и голос Устинова, приветствовавший меня в этот день вторично и сообщивший мне, что он с Сереженькой собираются к нам! И что Сережа стоит тут же рядом…
В ответ я начала доказывать Устинову, что «очень поздно». Что мы уже все спим. И, чувствуя по голосу Устинова, что он выпивши, — я высказала ему и это.
Он начал меня разуверять.
Тогда я вставила второй, более веский мотив — болезнь моего мужа и необходимость ему полнейшего спокойствия.
Устинов принялся доказывать мне, правда, в весьма осторожной форме, что они оба «не дети… ни шуметь, ни мешать никому не будут». И закончил: «Подожди… С тобой хочет говорить Сережа…»
Когда заговорил Сережа — никаких сомнений уже не было, что оба они «готовы».
В особенности «Сережа».
И я в категорической форме узреть опять их в таком виде и в такой поздний час, да что самое главное — при наличии в квартире больного, наотрез отказалась и очень дружески, дабы их не обидеть, закончила:
«Сереженька, завтра приезжайте хоть в шесть утра. Я буду очень и очень рада… Но сегодня… Проспитесь… Сегодня не надо…»
В ответ я услышала отчетливую и «убедительную» фразу:
«То есть как это не надо, раз… мы этого хотим».
И вот это «мы», да еще чаще повторяемое Есениным «я» вновь взорвало меня, и я резко и коротко оборвала разговор:
«Ты опять пьян… Раньше… протрезвись!..»
Даже моему бесконечному терпению и то пришел конец…

9

Ночью…
В эту же ночь меня разбудил телефонный звонок…
Недоумевая, в чем дело, я прежде всего схватила близлежавшие на столике часы и, совершенно еще сонная, услышала в телефонную трубку чей-то незнакомый голос и опять, как накануне, спрашивающий меня…
А затем и единственную короткую фразу: «Есенин приказал Вам долго жить!..»
Было часов шесть утра…²²
Я сразу ничего не поняла… Все прошло сквозь мой слух, как отдаленное трудно уловимое эхо…
Но затем я как-то сразу проснулась… Появился сильный озноб… И, приходя окончательно в сознание, я начала кричать в телефон:
«Кто говорит? Алло! Алло!»
Ответа не было… Полная тишина…
Я, вероятно, давно была разъединена…
Какое-то странное, я бы сказала, жуткое даже чувство — чувство непреодолимого, непонятного страха подкрадывалось ко мне… Овладевало мною…
И вдруг взамен, также неожиданно и быстро, я была во власти другого уже чувства — чувства страшнейшего возмущения, вернее, негодования, выраставшего постепенно в неприязнь, так как я ничуть уже не сомневалась, что Устинов и Есенин, оставшись вдвоем после разговора со мною, допились «до чертиков» и, решив «отомстить» мне за мой отказ встретиться с ними накануне, решили «разыграть» меня, специально и подговорив кого-то сообщить мне эту «веселенькую» историю.
Успокоенная этими своими доводами и предположениями, но все еще полная негодования, я решила действовать и впервые за долголетнюю верную дружбу высказать наконец Устинову несколько теплых слов правды и этим разговором убедиться окончательно и в их несомненном разыгрывании меня…
Окончательно и успокоиться…
Я соединилась с гостиницей…
«Попросите, пожалуйста, Устинова», — сухо сказала я.
«Он подойти не может»,²³— так же сухо услышала я ответ.
«Тогда попросите Есенина», — с непонятной, вновь появившейся тревогой попросила я.
«Он также подойти не может…»
Сердце начало леденеть… И я стремительно начала бросать в телефонную трубку вопросы:
«Почему они оба подойти не могут?.. В чем дело? Скажите, что их просит Нина Михайловна!..»
В комнату ворвался холодный отчетливый ответ:
«Есенин скончался… Да Вы же сами вчера не пустили его к себе…».
«Разыгрывание» оказалось жуткой, непосильной истиной…
Трубка выпала…

10

Смерть Есенина…
Есенина, только вчера еще говорившего со мною…
Только несколько часов тому назад говорившего со мною…
Этот жуткий непростительный упрек, брошенный мне… Брошенный кем-то… Неизвестным… Не упрек даже, а целое тяжкое обвинение… Что такое?.. Кто говорил все это?.. Что делать?! Не может быть! Вот мысли, которые, сутолочно толкаясь в моем возбужденном мозгу, перебивали друг друга…
И я опять схватила трубку…
Опять говорила с гостиницей… Опять говорила с кем-то… И опять ни до чего не договорились…²⁴ И все же… Несмотря ни на что — сомнение было… поверить не хватало ни разума… Ни сил…
Рано утром я мчалась через весь город на извозчике в гостиницу — ничего не соображая. Совершенно раздетая… В халате… В незастегнутой шубе… Незастегнутых ботах…
На улице было тихо, но серо, как в мыслях…

11

В комнате Устинова был форменный разгром.
У стола Устинов черно-лилового цвета. Сгорбленный. Осунувшийся.
Кроме него — еще несколько приехавших уже писателей²⁵.
Все растерянные… Все молчаливые… Также сраженные этой смертью.
Сомнения не было…
И не здороваясь ни с кем… Сейчас уже окончательно добитая истиной, я кинула сидевшим: «Ну что, доигрались?! Сделали свое дело?! Теперь поздно!.. Случилось то, что давно случиться и должно было…»
И вдруг глухой, далекий, сдавленный голос Устинова тихо оборвал мои слова: «А ты сама… вчера…»
Никто не понял.
Он не окончил…
Я… опять смолчала…
Постепенно тут же я узнала от Устинова и некоторые подробности этой ночи.²⁶
По словам Устинова, весь вечер и ночь они провели вместе…
Есенин сильно нервничал…
И вскоре после разговора со мною по телефону ушел к себе…
Устинов заглядывал несколько раз к Есенину в номер…
Звал обратно к себе…
Есенин не шел…
К утру его не стало…²⁷