Филиппенков А. Свидетельство из будущего

11.03.2026 11:12  |   | 

Рейтинг:   / 1

Филиппенков А.

Свидетельство из будущего: 
о подлинности воспоминаний В. Сварога

Утром 28 декабря 1925 года в ленинградской гостинице «Англетер» было обнаружено тело Сергея Есенина.
Те, кто вошёл в номер, были потрясены самой смертью — но не её способом. Для многих близких поэта его гибель стала трагедией, но не неожиданностью. Слишком многое в последние годы говорило о внутреннем надломе.
Судмедэксперт зафиксировал причину смерти: асфиксия вследствие повешения. Органы дознания не обнаружили признаков криминала и насилия. Версия самоубийства не вызвала сомнений. Дело казалось очевидным. Позднее воспоминания современников сложились в цельную картину последних дней поэта — тревожную, трагическую, но логичную.
Но спустя годы появляется свидетельство, которое утверждает иное.
Текст, из которого следует: поэт не покончил с собой. Его убили.
Среди тех, кто утром 28 декабря 1925 года вошёл в номер, был художник Василий Сварог. 

Василий Сварог

Он оказался одним из первых свидетелей трагедии и сделал несколько быстрых набросков тела поэта, лежавшего на полу.

Спустя десятилетия со ссылкой на него были опубликованы следующие воспоминания:

«Мне кажется, что этот Эрлих что-то ему подсыпал на ночь, ну… может быть, и не яд, но сильное снотворное. Не зря же он «забыл» свой портфель в номере Есенина.
И домой он «спать» не ходил — с запиской Есенина в кармане. Он крутился не зря всё время неподалёку, наверное, вся их компания сидела и выжидала свой час в соседних номерах.
Обстановка была нервозная, в Москве шёл съезд, в «Англетер» всю ночь ходили люди в кожанках. Есенина спешили убрать, поэтому всё было так неуклюже, и осталось много следов.
Перепуганный дворник, который нёс дрова и не вошёл в номер, услышал, что происходит, кинулся звонить коменданту Назарову… А где теперь этот дворник?
Сначала была удавка — правой рукой Есенин пытался ослабить её, так рука и закоченела в судороге. Голова была на подлокотнике дивана, когда Есенина ударили выше переносицы рукояткой нагана.
Потом его закатали в ковёр и хотели спустить с балкона, за углом ждала машина. Легче было похитить. Но балконная дверь не открывалась достаточно широко, оставили труп у балкона, на холоде.
Пили, курили, вся эта грязь осталась… Почему я думаю, что закатали в ковёр?
Когда рисовал, заметил множество мельчайших соринок на брюках и несколько в волосах… пытались выпрямить руку и полоснули бритвой «Жиллет» по сухожилию правой руки, эти порезы были видны…
Сняли пиджак, помятый и порезанный, сунули ценные вещи в карманы и всё потом унесли… Очень спешили… «Вешали» второпях, уже глубокой ночью, и это было непросто на вертикальном стояке.
Когда разбежались, остался Эрлих, чтобы что-то проверить и подготовить для версии о самоубийстве…
Он же и положил на стол, на видное место, это стихотворение: «До свиданья, друг мой, до свиданья» … Очень странное стихотворение…».

Эти воспоминания производят сильное впечатление.  Воображение сразу рисует картину убийства и детективный сюжет. Со временем этот текст начал восприниматься как доказанный и самый сильный аргумент в пользу версии убийства. Его цитировали в сотнях публикаций, пересказывали в документальных фильмах и включали в реконструкции событий, но вопрос о его источниковедческом статусе никогда не поднимался.
Однако в историческом исследовании эмоциональная убедительность не может подменять работу с источником. Чтобы понять, можно ли использовать эти воспоминания как свидетельство очевидца, требуется провести их исторический и анализ. Вопрос здесь не в том, насколько текст впечатляет, какие эмоции и чувства вызывает, а в том, как он появился: когда и где был опубликован, кем записан, на каком основании приписан Сварогу и существует ли первичный носитель — рукопись, архивная запись или иная фиксация. Именно эта «биография текста» в подобных случаях часто оказывается важнее его содержания. Я предлагаю провести исторический анализ данных воспоминаний по трём уровням:

происхождение → содержание → язык/контекст

1. Происхождение источника
Начнём с самого простого — с даты и площадки публикации. Именно здесь обычно становится понятно, имеем ли мы дело с документом эпохи или с поздней реконструкцией. Итак, какие метаданные этих воспоминаний нам известны?
• Источник: газета «Вечерний Ленинград».
• Дата публикации: 28 декабря 1990 год.
• Воспоминания представлены в виде статьи со слов третьего лица.

Следует отметить, что сам Василий Сварог умер в 1946 году и точно не мог никак их опубликовать. Этот факт заставляет задать следующий вопрос: кто именно записал эти слова? В подобных случаях необходимо различать две фигуры: того, кому приписываются воспоминания, и того, кто их фиксирует и вводит в оборот. И насколько длинная между ними цепочка.
• Автор статьи: журналист В. Костылёв.
• Источник сведений: журналист Иосиф Хейсин. Согласно публикации, в 1966 году он передал молодому В. Костылёву запись своего интервью с Василием Сварогом, якобы сделанного в 1927 году.
• Однако в документальном фильме «Правда в петле» Эдуард Хлысталов (автор версии убийства) утверждал, что именно ему Хейсин передал данные воспоминаний. Запомните данный факт. Мы в конце к нему вернёмся.

Таким образом, опубликованный текст представляет собой не автограф современника и не документ эпохи, а многоступенчатую передачу свидетельства. Но если текст не был опубликован самим «свидетелем», тогда решающим становится третий вопрос: на каком материале он основан? Для исследователя принципиально важно: существует ли первичный носитель текста – рукопись, дневниковая запись, письмо, стенограмма разговора, архивная единица хранения. Ведь и Костылёв и Хлысталов утверждали, что Хейсин передал им письменные материалы. Рассмотрим данный аспект подробнее.
• Первичный текст рукописи, написанной Сварогом, в статье не упоминается.
• Ссылки на архивный источник (архив/фонд/опись/дело) отсутствуют.
• Также отсутствует факсимиле/археография переданного Хейсиным Костылёву текста. Хотя по легенде рассказ Сварога был записан.
• В статье фигурирует дата: 1927 год — якобы именно в этом году Хейсин записал рассказ Сварога о гибели Есенина. Однако этих записей не представлено, а всё изложенное — авторский текст самого Костылёва.

На основании изложенного можно сделать вывод — первоисточник отсутствует полностью. А отсутствие чёткой привязки к первоисточнику переводит вопрос из сферы «что сказано» в сферу «можно ли это приписывать указанному человеку». Если воспоминания действительно существовали при жизни свидетеля, логично ожидать хотя бы следов: упоминаний в переписке, ссылок у современников, архивных отметок, ранних публикаций и т. д.
В настоящее время такие материалы не выявлены. Хронологический анализ доступных источников показывает, что в период с 1925 по 1990 год не было ни одного свидетельства, в котором Сварог или его современники высказывали бы сомнения в официальной версии гибели поэта.

2. Анализ содержания
Если у нас отсутствуют какие-либо подтверждённые первичные источники, то любой текст может быть подвергнут внутреннему анализу. Мы вполне допускаем, что первоисточник мог потеряться. В этом случае проверке подлежат форма и характер повествования, позиция предполагаемого свидетеля, конкретные фактические утверждения и их согласованность с установленными документальными данными.

Фактура vs реконструкция
Прежде всего в воспоминаниях от имени Сварога обращает на себя внимание форма изложения. Текст построен преимущественно на предположениях и интерпретациях:
• «мне кажется»
• «может быть»
• «наверное»
• «не зря»
Подобные формулировки свидетельствуют не о фиксации наблюдаемых фактов, а о реконструкции предполагаемых событий. Мы знаем, что Василий Сварог действительно был в пятом номере, когда обнаружили тело поэта. Данный факт подтверждают рисунки, которые он сделал, а также другие свидетели вспоминали о его присутствии. Но при этом текст его воспоминаний не описывает обстановку вокруг, которую описывали другие мемуаристы. То есть, в данных воспоминаниях отсутствует «камера свидетеля» – нет предметных деталей утра в номере. Текст уделяет внимание только символически значимым элементам (стихотворение на столе), но не фиксирует пространственные и предметные детали, которые закономерно ожидались бы в воспоминании художника, сделавшего зарисовки в номере. Такая избирательность описания свидетельствует о приоритете интерпретации над наблюдением. То есть перед нами текст, который не описывает увиденное, а выстраивает версию, объясняющую произошедшее через гипотетические действия третьих лиц.
Возникает вопрос: если воспоминания действительно представляют собой запись интервью, то почему они не содержат ни описания обстановки утра, ни последовательности действий присутствующих, ни личных впечатлений, а сосредоточены исключительно на реконструкции убийства?

Позиция свидетеля
Особого внимания заслуживает наблюдательная позиция предполагаемого свидетеля. Согласно свидетельствам очевидцев Сварог вошёл в номер утром, уже после обнаружения тела. Между тем в тексте подробно описываются события ночи: действия предполагаемых преступников, их мотивы, последовательность инсценировки, попытка транспортировки тела, обсуждение дальнейших шагов. Остаётся неясным, каким образом лицо, не присутствовавшее при этих событиях, могло столь детально реконструировать их ход. Воспоминание очевидца, как правило, фиксирует увиденное и услышанное. Но в данном случае наблюдается развёрнутая реконструкция скрытых действий и намерений, что выходит за пределы непосредственного восприятия. И при этом полное отсутствие описаний увиденного непосредственно в момент нахождения в комнате.
Дополнительный вопрос вызывает упоминание в тексте обстоятельств, относящихся к событиям предыдущего дня. Воспоминания содержат утверждение о том, что Эрлих не зря «забыл портфель» в номере накануне и впоследствии вернулся, а затем участвовал в подготовке инсценировки. Между тем предполагаемый свидетель оказался в номере лишь утром 28 декабря и не присутствовал при событиях предшествующего вечера.
Если исходить из датировки интервью 1927 годом, возникает вопрос об источнике этих сведений. О том, что Эрлих забыл портфель в номере, мы знаем из воспоминаний самого Эрлиха, опубликованных лишь в 1930 году. Следовательно, информация о «забытом портфеле» не могла быть получена Сварогом из опубликованных материалов. В тексте, однако, она подаётся как элемент реконструкции, не сопровождаемый указанием на источник. Это обстоятельство дополнительно усложняет вопрос о характере рассматриваемого свидетельства и о времени формирования его содержательной части.
Далее необходимо сопоставить конкретные фактические утверждения текста с материалами судебно-медицинского исследования и другими свидетельствами современников.

Сопоставление с судебно-медицинским актом
В акте вскрытия от 29 декабря 1925 года зафиксированы борозда на шее, вдавленная отметина на лбу от длительного соприкосновения с трубой и несколько поверхностных повреждений на руках. В документе отдельно указано, что иных повреждений не обнаружено, а раны на верхних конечностях могли быть нанесены самим покойным и не имели смертельного значения.
В воспоминаниях же Сварога, напротив, говорится о нанесении удара рукояткой нагана выше переносицы, о рассечении сухожилия правой руки бритвой, о закатывании тела в ковёр и иных действиях, предполагающих значительное физическое воздействие на тело. В акте вскрытия подобных повреждений не зафиксировано. Врачи указали лишь на поверхностные раны и отсутствие иных телесных повреждений, что не подтверждает ни версию о рассечении сухожилия, ни описание интенсивной борьбы.
Следует отметить, что современники действительно вспоминали о повреждениях на руках Есенина, а также этот факт описан в акте осмотра. Однако в них речь идёт о наличии порезов как таковых, без указания на рассечение сухожилий или намеренное вмешательство третьих лиц. В этом контексте нельзя исключать, что автор воспоминаний Сварога опирался на уже известные мемуарные сведения и превратил нейтральное медицинское наблюдение в доказательство насилия. Это типичный пример логической подмены: интерпретация выдаётся за установленный факт.
Особого внимания заслуживает интерпретация вдавленной отметины на лбу как следа удара рукояткой нагана. Сам факт наличия вдавленного следа фиксируется в акте вскрытия и воспроизводится в ряде мемуарных свидетельств. Например, Николай Браун, присутствовавший в номере, вспоминал:

«На лбу Есенина, у переносицы, были два вдавленных, выжженных следа от тонкой горячей трубы отопления, к которой он, по-видимому, прикоснулся, когда все было кончено».

Свидетели, видевшие тело поэта, вспоминали про ожог от трубы, к которой он прислонился головой при повешении. В акте судебно-медицинского исследования эта деталь также не трактуется как результат удара огнестрельным оружием. На сегодняшний день мы не имеем ни одного первоисточника, который указывал бы на такой удар. Никто из современников, чьи воспоминания подтверждены и изданы в период их жизни, такого не вспоминал. Характерно, что версия о нанесении удара наганом или трубой в лоб поэта получает распространение в публицистике как раз в конце 1980-х годов — в рамках формирующейся гипотезы убийства Есенина. Повторюсь, ранее подобная конкретизация в известных источниках не фиксируется.
Таким образом, складывается парадоксальная ситуация. Первые публикации, где говорилось об ударе неким предметом, появились только в конце 1980-х годов. И уже после этого, в 1990 году, в «Вечернем Ленинграде» появляются воспоминания от имени Сварога, которые воспроизводят ту же деталь и при этом отсылают нас к интервью 1927 года (напомню, что никакого первоисточника у нас нет). На протяжении более чем шестидесяти лет с момента гибели Есенина ни в мемуарной литературе, ни в публицистике подобная трактовка не фиксировалась.
О чём это может говорить?
Указанная последовательность дат и отсутствие ранних упоминаний позволяют рассматривать приписанные Сварогу воспоминания, как сформировавшиеся в более поздний период, а не как зафиксированное свидетельство конца 1920-х годов.

3. Стилистика: язык\контекст
И тут мы подошли к довольно важному обсуждению, которое требует отдельного рассмотрения — язык и стилистика текста. Воспоминания от имени Василия Сварога написаны в ярко выраженной публицистической манере: повествование насыщено эмоциональными оценками, обобщающими формулами и характерными образами:
• «всю ночь ходили люди в кожанках»
• «вся их компания»
• «спешили убрать»
• «вешали второпях».
Подобная лексика апеллирует не столько к фиксации наблюдаемого, сколько к созданию определённого идеологического и эмоционального фона. Чтобы у читателя сформировался образ детективного сюжета и образ злодеев.
Для мемуарной прозы конца 1920-х годов более характерна описательная конкретика — детали интерьера, последовательность действий, интонационная сдержанность. Именно это мы и видим во всех воспоминаниях современников, кто присутствовал утром в «Англетере», видел тело поэта и обстановку пятого номера. Мы прочитаем описание интерьера, действия людей вокруг, их эмоции и диалоги. То есть мы увидим обстановку их глазами на момент здесь и сейчас. Но в тексте от имени Сварога нет ни слова о том, что он видел утром в номере, зато доминирует реконструкция намерений убийц:
• «выжидали свой час»
• «готовили версию»
• «спешили убрать»
Также тут присутствует оценочная образность, типичная для публицистики конца 1980-х — начала 1990-х годов, когда образ «людей в кожанках» стал устойчивым символом репрессивной власти. А это уже не описание очевидца, а маркировка «кто плохой».
Таким образом, языковая ткань текста отражает скорее культурный и политический контекст позднего советского периода, нежели речевые особенности мемуарной литературы 1920-х годов.

Проблема передачи и авторства текста
Дополнительное внимание привлекает упоминание в тексте «нервозной обстановки» в связи с проходившим в Москве партийным съездом. Подобная связка: съезд партии, повышенная готовность, присутствие сотрудников в кожаных куртках ранее уже использовалась в публикациях конца 1980-х годов, в частности в статье Эдуарда Хлысталова. Именно Хлысталов впервые описал гибель поэта в контексте проведения XIV съезда партии. Примечательно, что в документальном фильме «Правда в петле» Хлысталов утверждал следующее:

«Один из старейших журналистов наших разговаривал со Сварогом и он это всё мне письменно передал».

Со слов Эдуарда Хлысталова, письменная запись воспоминаний Сварога была передана ему Иосифом Хейсиным. А теперь обратимся к подробной хронологии.
Первая статья Хлысталова о гибели Есенина опубликована в 1989 году, но никаких воспоминаний Сварога в ней нет. Это обстоятельство ставит вопрос о времени получения им данного материала. Если Хлысталов не опубликовал данный аргумент в статье, вероятно, в то время он у него отсутствовал. Значит, он получил эти воспоминания в промежутке между 1989 и 1990 годами.
Но парадокс в том, что Иосиф Хейсин скончался в 1966 году.
Впервые опубликовавший воспоминания в «Вечернем Ленинграде» в 1990 году журналист В. Костылёв, напротив, указывал, что именно ему в 1966 году была передана запись воспоминаний.

В связи с изложенным неизбежно возникает вопрос о том, кто и в каких обстоятельствах мог сформировать воспоминания Сварога в их опубликованном виде. Как вы уже поняли, в истории с этим текстом фигурирует имя Эдуарда Хлысталова, активно продвигавшего версию убийства Есенина с конца 1980-х годов.
Известно, что в своей статье «Тайна гостиницы Англетер» Хлысталов начинал повествование с истории о таинственном конверте с фотографиями погибшего Есенина, якобы присланном ему в милицию. Впоследствии эта сюжетная линия была признана художественным приёмом, призванным усилить драматизм рассказа. Об этом сам Хлысталов признался Евгению Черносвитову, когда последний указал на явные нестыковки в данной истории. Кроме того, именно в работах Хлысталова впервые встречаются и другие воспоминания «очевидцев», не имеющие подтверждённого первоисточника.
Именно Хлысталов позднее утверждал, что воспоминания Сварога были переданы ему в письменном виде. При этом публикация текста произошла уже после того, как версия убийства получила распространение в печати. Хронология событий и совпадение содержательных акцентов невольно обращают внимание на возможную связь между формированием версии и появлением соответствующего «свидетельства».
Разумеется, прямых документальных подтверждений авторства не существует. Однако совокупность косвенных признаков — активная роль Хлысталова в продвижении версии убийства, использование драматических приёмов в изложении, публикация сомнительных свидетельств и одновременное появление текста, идеально подтверждающего его версию, — позволяет выдвинуть осторожное предположение о том, что рассматриваемые воспоминания могли быть сформированы в рамках именно этой интерпретационной традиции.
В данном случае речь идёт не об обвинении, а о постановке вопроса. Если текст возник в контексте уже сложившейся версии, то его следует рассматривать не как независимое свидетельство 1927 года, а как элемент более поздней реконструкции событий.

Итоговый анализ
Мы проанализировали данные воспоминания на происхождение, подробно изучили содержание и стилистику. Сопоставление всех выявленных обстоятельств позволяет зафиксировать следующую картину.
• Версия о нанесении удара рукояткой нагана, трубой, канделябром и т. д. получает распространение лишь в публикациях конца 1980-х годов.
• В 1990 году появляется текст, приписываемый Сварогу и датируемый 1927 годом, который воспроизводит именно эту интерпретацию.
• До 1990 года данные воспоминания нигде не упоминаются — ни в мемуарной литературе, ни в публицистике, ни в научных исследованиях.
• Первичный носитель текста отсутствует: рукопись не представлена, архивная привязка не указана, факсимиле не опубликовано, хотя и Костылёв и Хлысталов утверждали о передаче письменных воспоминаний.
• История передачи текста содержит противоречия — различаются версии о том, кому и когда Хейсин передал запись, при том что сам Хейсин скончался в 1966 году.
• Содержание текста не подтверждается в ключевых деталях материалами судебно-медицинского исследования и реальными свидетельствами современников.
• Лексика и стилистика текста соответствуют публицистической манере конца 1980-х — начала 1990-х годов и полностью отражают уже сложившиеся интерпретационные клише этого периода.

В совокупности эти обстоятельства свидетельствуют о том, что рассматриваемый текст не может быть надёжно датирован 1927 годом и не может рассматриваться, как воспоминания Василия Сварога. Также данные «воспоминания» не обладают необходимыми признаками аутентичного исторического источника и не могут служить доказательной базой при реконструкции событий декабря 1925 года. Ибо источниковедческий статус остаётся неподтверждённым, а содержательные элементы демонстрируют зависимость от более поздних интерпретационных схем.

Если источник появляется лишь тогда, когда в нём возникает потребность, — перед нами уже не документ эпохи, а отражение более позднего времени и, возможно, спекуляция фактами. В этом смысле рассматриваемые воспоминания действительно выглядят как свидетельство — но свидетельство не 1927 года, а эпохи конца XX века. Именно поэтому данный текст можно назвать свидетельством из будущего.

• < Назад
• Вперёд >